– Мне все сложнее удержаться, чтобы просто не свернуть дяде шею, – сказал я. Мы покинули Подземелье по одному из соседних туннелей, который вывел нас на поверхность рядом с Лувром.

Реми потеребила ремень сумки и ответила мне кривой, пусть и уставшей ухмылочкой. Теперь, помывшись под душем и надев чистую одежду, она словно бы снова стала немного собой, пусть даже в ее таких светлых зеленых глазах все еще лежали тени. Я не мог ее в этом винить. Мы многое пережили, намного больше, чем большинство людей могли выдержать, и то, что Реми сделала на парковке, судя по всему, глубоко засело внутри нее. И даже это я понимал и просто надеялся, что однажды она поймет, насколько потрясающие у нее способности. Что они делают ее не монстром, а кем-то еще более замечательным.

– Он просто обиделся, что мы открыли дверь, а не его сын.

– Имон? Он бы, скорее всего, не выдержал полета в Рим. Из надежных источников я знаю, что он ужасно боится полетов. Поэтому два года назад не выполнил свою миссию. Но сам Имон нормальный. Он ничего не может поделать с отцом, и, должно быть, нелегко угодить такому человеку, как Корбин. – Я провел большим пальцем по тыльной стороне ее ладони. – Ты уверена, что мне не нужно довезти тебя до Седьмого округа?

Мгновение она смотрела на чистое летнее небо Парижа, и солнечный свет танцевал на ее лице, а потом повернулась ко мне:

– Спасибо, это мило, но боюсь, что, взглянув на тебя, моя семья еще меньше поверит в историю, будто бы я в Лондоне упала с велосипеда.

И она была абсолютна права, моя встреча с Нова оставила на мне заметные следы. Тем не менее я ответил, просто чтобы еще раз насладиться ее улыбкой:

– Тебе нужно просто увидеть других.

– Уверена, у них не было шансов. – Реми оказала мне услугу и осталась посреди площади в сердце Лувра, где в небо поднималась стеклянная пирамида. От земли исходил жар, и в окружении исторических зданий музея внутренний дворик казался огромной духовкой. – После того, что мы пережили… я радуюсь встрече с семьей, – сказала она и облизала губы. – Мне кажется, словно я не видела их годами, а не просто пару дней, но…

– Но?

– Но как-то неправильно уходить сейчас. Бросать Библиотеку, хаос там и… тебя. Что, если Зелла снова объявится, чтобы довести начатое до конца? Или Мондия внезапно снова закроется? Что, если все было зря?

Я нежно прижал ладонь к ее лицу и провел пальцами по ее скулам.

– Эй, этого не произойдет. Людвиг и центральное управление следят за Зеллой, и, если что-то изменится, мы узнаем первыми.

– Потому что в последний раз все так хорошо получилось.

– Реми, я не позволю, чтобы с тобой или твоей семьей что-то произошло, ладно? Клянусь своей жизнью. C’est promis[75].

Еще мгновение она смотрела на меня, а потом встала на цыпочки и поцеловала. Я невольно крепче прижал руку к ее щеке, а ее губы поставили мир на паузу. Толпы людей вокруг нас исчезли, разговоры поблекли, шум машин, даже жар июньского солнца больше не играли роли, потому что была только Реми. А Реми хватило, чтобы заполнить каждый уголок моего сознания.

– Ловлю тебя на слове, Казимир, – тихо сказала она, отстранившись и сделав шаг назад.

– Мое слово принадлежит тебе.

Снова с покрасневшими щеками она прикусила нижнюю губу и повернулась, чтобы уйти. Пару секунд я смотрел ей вслед, на ее длинные светло-каштановые волосы, ниспадающие на плечи легкими волнами, темную футболку-платье, светлый пуловер, повязанный на талии, немного загоревшие ноги. Смотрел, пока Париж не поглотил ее.

Словно последних дней никогда и не было.