Было приятно на время повернуться спиной к тому, что внизу. К миру и множеству плохих новостей, которые нам за день сообщили отец и остальные. За последние двадцать четыре часа по всему миру произошли разные события, напрямую связанные со все растущей нестабильностью Мондии. Небольшие землетрясения, упавший курс австралийского доллара, а у вулканов огненного пояса была замечена непривычная активность – и это всего лишь несколько примеров. От этого мне казалось, что кто-то все сильнее придавливает меня к земле, и с каждой новостью было сложнее снова подняться. Я знал, что мы работаем над ключом, что мы на правильном пути, но наши действия казались слишком медленными в сравнении с происходящим из-за катастрофы. Часть меня хотела напрямую отправиться в аэропорт и улететь в Эдинбург, не ожидая, пока будут сделаны все приготовления и объявлен план действий в чрезвычайной обстановке. Не ждать, а действовать. При этом после Рима мне стало ясно, что наша безопасность играет свою роль – без меня и Реми вся миссия потерпит крах.

И все же это казалось обманом. И на многих уровнях.

Казалось неправильным ощущать Дота в виде слабого эха, хотя он лежал в главном зале собраний прямо рядом со мной. Казалось неправильным говорить о Нова, в то время как другие люди в других странах боролись за свое существование. И было неприятно смотреть на Реми и не знать, что с ней происходит.

Прямо как сейчас.

Арамена шла рядом со мной по берегу Сены, ее лицо было скрыто светло-каштановыми волосами, которые в солнечном свете выглядели почти золотыми, а выражение ее лица казалось таким же закрытым, как сама Мондия.

Я тихо выдохнул и поднял взгляд на один из плавучих домов, скользящий по коричневатой воде реки и исчезающий под мостом Александра III. Реми сразу согласилась, когда я предложил пойти подышать воздухом перед тем, как нам снова придется покинуть город. Но с тех пор, как мы покинули Подземелье рядом с Лувром, она впала в глубокое молчание. Между ее бровями залегла глубокая морщинка, и я снова и снова замечал, как ее взгляд беспокойно скользит по окрестностям. Неудивительно, что после Рима ей казалось, будто нас преследуют. Со мной такое происходит почти всю жизнь, но я больше беспокоился, как это повлияет на нее.

Рядом с Мостом Инвалидов я остановился и вышел на стену набережной.

– Все хорошо? – Реми встала рядом со мной и слегка склонила голову набок.

– Я хотел спросить у тебя то же самое, – ответил я и положил руки на камень, нагретый июньским солнцем.

Морщинки на лбу вернулись.

– Со мной все хорошо, Зим.

– Я знаю, что мы знакомы недолго, что все это чересчур, но… ты можешь поговорить со мной. Неважно, что случилось, я не буду винить тебя за мысли.

Она выжидающе смотрела на мое лицо, закрывая глаза от солнца.

Я вздохнул.

– Только, пожалуйста, не закрывайся от меня, когда тебя явно что-то беспокоит. Вокруг нас происходит слишком многое. Мы еле-еле справляемся.

– Ты разве не говорил, что этого достаточно?

Иногда я ненавидел себя за поспешные высказывания, которые каждый раз возвращались ко мне, подобно бумерангу.

– Ты знаешь, о чем я. Реми, то, что произошло в Риме… то, что Нова и Зелла внезапно объявились там…

– Дело не в этом, – тихо произнесла она и снова обратила взор к реке. Там в некотором отдалении находился Дом Инвалидов и широкая лужайка перед ним. – То есть да, было ужасно страшно что-то красть, а потом еще и ты ушел, и я не знала, они тебя… – Реми закашлялась и потянула за маленькую золотую шестеренку, висевшую на шее. Я снова отметил, как эта подвеска, которую она носила и раньше, соответствовала ее настоящему происхождению. – Но об этом не буду говорить.

– Что такое?

Взгляд ее зеленых глаз снова остановился на мне и на целое мгновение задержался на заклеенной ране на виске, потом едва заметно она покачала головой.

– Ты решишь, что я свихнулась:

– Реми, я уже сказал тебе, что не стану тебя осуждать, и это до сих пор так. Поверь мне, весь мой мир олицетворяет собой безумие. – Она понятия не имела, что скрывалось за моими словами. Что я сам скрывал от Писателей миров, потому что страшился еще одной стороны своего дара.

На ее губах появилась слабая улыбка, а плечи немного расслабились.

– У меня такое чувство, что я теряю разум, Зим. – Ее слова были лишь хриплым шепотом. – С той ночи, как я открыла шкатулку…

– Что именно произошло?

– Меня разбудило жужжание, оно походило на электрический шум линии электропередач прямо в моем теле, и из всего этого… появились слова. Я слышала, как шкатулка шепчет… – Она решительно выдохнула. – Знаю, как все это выглядит, но шепот рассказал мне, как мне ее открыть. Это была не настоящая речь, не совсем слоги, скорее… картинки. Я увидела шкатулку изнутри, механизм замка, смогла мысленно просмотреть разные слои и узнать, почему они застряли. В чем проблема, и потом… я ее открыла, ответив ей. Замок исправился под моими пальцами… – Реми замолчала и повернула ко мне голову. – С тех пор я слышу его постоянно. Тот шепот. Особенно в Подземелье. Оглушающий шепот.

Я задумчиво провел рукой по подбородку и кивнул. Кассандра, наша последняя Рипари, мало что рассказывала о своем даре. За эти годы я много раз становился свидетелем проявления ее способностей, когда она голыми руками что-то ремонтировала, словно лишь поговорив с вещами, могла мысленно их исцелить. Как-то раз я спросил об этом отца, но он тоже не смог мне нормально объяснить, помимо того, что Кассандра была одной из самых сильных Рипари, о которых он слышал.

– Я схожу с ума?

– Нет, Реми, – тут же ответил я, встав перед ней. – Это лишь подтверждает, что ты намного сильнее, чем мы предполагали. Я не в курсе всех тайн Рипари, но знаю, что то, что ты сделала, указывает на большую силу. У нас, Писателей миров, происходит нечто подобное: после инициации в первый раз проявляется дар. Внезапно освоить все языки – очень тяжело, как и нести в себе все знания о Мондии и при этом быть способными сказать, какая книга на какой полке находится и какое влияние она оказала на мир. Это сложно описать, но все это знание требует очень много сил и энергии, и иногда это изматывает. Но как только ты примешь этот дар и узнаешь, как использовать его осознанно и отключать, он станет частью тебя самого. Словно сердцебиение. – Я сглотнул, заметив ее напряженный взгляд, и невольно подумал о другой своей способности – о способности видеть слова – и решительно отогнал эти мысли. – Говоришь, в Подземелье шепот особенно громкий?

Арамена слегка наклонила подбородок.

– Словно кто-то кричит в моей голове. И правда мучительно.

– Не уверен, но могу предположить, что ты слышала сердцевину Мондии. В конце концов она является источником твоего дара. Она зовет тебя.

– Но я не понимаю, что она говорит.

– Пока нет, Реми. Вполне возможно, что сначала тебе нужно войти в Библиотеку, чтобы выучить ее язык. Так со всеми нами. Во время инициации мы впервые переступаем порог Мондии и отдаем немного крови в ее систему кровообращения, чтобы они смешались. Чтобы возникло единство. Затем мы получаем Сигно, созданный чернилами ее часового механизма. Ее кровью. Таким образом создается связь, дающая нам право входить в Библиотеку и открывающая нам тайны. Связь на всю жизнь.

– Звучит невероятно.

– Возможно, потому что это загадка, которую мы до сих пор не разгадали. – Я улыбаюсь уголком рта и легонько толкаю Реми. – Пойдем.

– Назад? – Ее глаза широко распахиваются.

– Нет, у нас есть немного времени, и пока мой отец и дядя Корбин еще не составили подробный план, они не отпустят нас в Шотландию. Тем более что солнце нам полезно, – ответил я как можно более расслабленно. Груз на моих плечах был таким же тяжелым, как и раньше, мысли о состоянии мира весили много тонн, но меня не покидало ощущение, что нам нужен этот момент. Мгновение, когда мы нажмем на паузу, даже если это не изменит реальность.

Мы вместе прошли мимо Большого Дворца, а потом по маленьким улицам восьмого округа в сторону Триумфальной арки. Из-за прекрасной летней погоды на улицу высыпало большое количество людей, кафе с маленькими столиками на тротуарах, как правило, выставленные в сторону улицы, чтобы можно было наблюдать за прохожими, были заполнены, и помимо привычных туристов я снова и снова замечал местных. Чем глубже мы погружались в суету города, тем расслабленнее казалась Реми. Она уже не так часто оборачивалась, меньше остерегалась и наслаждалась, как и я, тем, что мы стали частью толпы. Она стала одной из многих, хотя была далеко не обычна. Я все чаще ловил себя на том, что бросал на нее взгляды исподтишка, в попытке удостовериться, что она не «закрылась» снова и не погрузилась в свои мысли, но вместо этого сталкивался с яркой зеленью глаз, которая восторженно впитывала в себя окружение. Растворялась в нем. И это что-то со мной творило.

– Люблю лето в Париже, – сказала она, когда мы повернули на улицу, в конце которой виднелась Триумфальная арка. Вокруг в воздухе витали разговоры, я различил приблизительно двадцать три разных языка. Откуда-то до нас донеслись тихие звуки французской музыки.

– Почему?

Реми удивленно взглянула на меня.

– Кафе, жизнь, выливающаяся наружу, цветы, хаос и иногда даже туристы, рассматривающие наш город с совершенно иной точки зрения. Мы с Нинетт однажды провели целый день, следуя за парочкой из Чили, потому что они позволили нам взглянуть на Париж иначе, их глазами. – При упоминании ее лучшей подруги лицо Реми на мгновение потемнело.

– Ты написала своей семье?

– Я отправила им несколько твоих фотографий из Лондона. Родители и Эстер радуются, но Нинни… она обижается. И не верит мне. Все только хуже.

– Мне жаль, что тебе приходится ей лгать.

Мы остановились на красном светофоре и наблюдали за хаосом огромного кругового движения на площади Шарля де Голля, посреди которой стояла Триумфальная арка. Мне все еще казалось удивительным, что несчастные случаи не происходят здесь каждую секунду. От одного только наблюдения становилось не по себе.

– Что с тобой? – спросила Реми. – Каким ты видишь Париж?

Мне не хотелось покупаться на внезапную смену темы, но, в конце концов, это дело Реми. Она решала, о чем говорить, и ее семья была личным делом. Мы вместе пересекли улицу и решили отправиться в спокойный Шестнадцатый округ.

– Я здесь родился, бо́льшую часть времени провел в этом городе, но меня почему-то всегда тянуло в другое место.

На ее губах заиграла знающая улыбка.

– Лондон?

– Кроме прочего, да. Моему клану не нравится, что я столько времени провожу в столице Англии, учитывая, что Нова устроили там свое логово. В течение нашего обучения Писателей миров мы ездим по бесчисленным городам, отправляемся с другими на разные миссии, чтобы вернуть в Мондию недостающие книги, и видим так много разных мест в мире. Но с Лондоном все было по-другому. Он никогда не казался промежуточной станцией.

– Возможно, когда-нибудь я действительно приеду в Лондон, и он не будет фальшивым алиби ради спасения мира. – В ее словах звучала горечь, но я слышал и веселье.

– Знаешь, Эдинбург неплох. И кто знает, возможно, потом мы поедем и в Лондон.

– Это мы узнаем только тогда, когда найдем это зловещее перо, – ответила Реми и обогнула велосипедиста, который решил ехать по тротуару.

Я молча согласился с ней. Как оказалось, само руководство было загадкой, которая открывала столько, сколько было необходимо на данный момент. В нашем случае это означало, что мы знали следующую цель – Эдинбург – и знали, что нужно там найти перо знаменитого писателя.

Руководство, которое мы нашли в Риме (я все еще пытался не говорить о краже, пусть даже мнение Реми отличалось), не было списком указаний в привычном смысле слова. Несмотря на наши ожидания, в шкатулке не было сложенных записок, а лишь чистый кубик, покрытый чем-то вроде пергамента. И едва Реми коснулась его в первый раз, как по волшебству появились вычурные буквы, дающие нам лишь немного информации о первой части ключа. Словно невидимая рука написала их прямо перед нашими глазами на пергаменте. Отец считал, что в кубике есть механизм, который раскрывает разную информацию, как только вблизи появляется соответствующий предмет. Благодаря дару Арамены, который она называет проклятием, мы знали, что он прав. Реми описала внутренности ничем не выделяющегося волшебного кубика как сложный механизм включения, состоящий из разных ступеней, которые нужно активировать. Как именно это должно произойти, она не поняла. Как бы часто ни крутила кубик в руках и ни смотрела на него.

Я знал, что это ее раздражало, но сейчас было важно, что мы получили всю нужную информацию: первая часть ключа являлась пером знаменитого поэта и писателя Дункана Бана Макинтайра[61], похороненного на кладбище Грейфраерс.

Что будет дальше, на данный момент оставалось тайной. Еще одна тайна, которую я проклинал. Я знал такой тип записей, это походило на записи Писателей миров, и, к сожалению, я знал, что эту загадку не обойти. Даже мой необычный дар ничем мне не помог, когда «руководство» оказалось кубиком со скрытыми сторонами. Никаких возникающих образов, никаких других объяснений.

Рядом со мной раздалось тихое урчание, и Реми неловко положила руку на живот.

– Pardon[62], я… особо ничего сегодня не ела.

Это я заметил еще в Риме. Хотя мы заказали в обслуживании номеров внушительный завтрак, Реми выпила лишь кофе и съела жалкий кусочек хлеба.

– Дело в шепоте?

– В том числе.

– Ты его и сейчас слышишь?

Реми посмотрела на носы своих черных туфель.

– Он тише, чем в Подземелье, но да. И как только я сосредоточусь на нем, то начинаю понимать.

– Объяснишь мне? – Наши взгляды встретились, и потом она задумчиво кивнула.

– Такое ощущение, словно все приборы, все замки и механизмы вокруг нас имеют частоту. Как в случае радио, но звучит так, словно все передатчики включились одновременно. От этого болит голова. – Я легонько коснулся ее руки, чтобы повести ее в другом направлении, а потом она продолжила: – Возможно, я могу как-то этим управлять, но сейчас это настоящая тарабарщина, нужно выбирать свою частоту. Чаще всего она от меня ускользает, но иногда остается на достаточно долгое время, чтобы понять ее. Тогда из шепота появляются образы. Как, например, с тем автомобилем впереди. – Она показала на синий «Пежо», который уже проехал по Площади де Мексико. – Думаю, скоро загорится сигнальная лампочка, потому что один из ремней в двигателе вот-вот порвется.

Я удивленно уставился на нее.

– Ты это услышала?

– Поверь, я тоже задаюсь этим вопросом, – вздохнув, она убрала пряди, упавшие на лицо. – Создается впечатление, что я действительно схожу с ума. Со всеми этими голосами, которые и настоящими-то не являются и существуют только в моей голове. Хотелось бы мне… спросить кого-то об этом. Кого-то, похожего на меня.

Следуя какому-то импульсу, я схватил ее за запястье, останавливая на полпути к Площади Трокадеро.

– Мы найдем ответы, Реми. В Мондии хранится много знаний о Рипари. Как только мы отыщем путь туда, то проясним все вопросы.

– Их множество, так что будь осторожнее с тем, что обещаешь, Зим.

– У меня фотографическая память, забыла уже? Мировая библиотека – карман моей жилетки. Мы найдем все ответы на твои вопросы, Реми, все, – повторил я и твердо посмотрел ей в глаза.

Ее щеки слегка покраснели, и потом на губах снова появилась легкая полуулыбка.

– Спасибо.

Еще мгновение я рассматривал ее лицо и что на нем было написано, а потом быстро отвернулся и взглянул на площадь перед нами, откуда открывался отличный вид на Эйфелеву башню.

– А сейчас нужно хорошенько поесть, прежде чем начать разгадывать следующую загадку.

– В одном из самых туристических и заполненных людьми кафе города?

Не останавливаясь, я повернулся к ней и улыбнулся:

– Именно поэтому мы и здесь.