Проснулся Иван рано и успел увидеть, как Леня ненадолго улетел, а вернулся с корзиной с буханкой хлеба, головкой сыра, желто-красными яблоками и мелкими зелеными грушами. По пути к избе он встретился с Колей, идущим от конюшни. Иван слышал их невнятные голоса, но спускаться не спешил.

Наконец заскрипели ступеньки и в светелку заглянул Воробушек.

– О, ты уже проснулся? Доброе утро! – сказал он при виде сидящего на сене Ивана. – Поднимайся, мы тебя внизу ждем.

Как и вчера, трое молодых хозяев встретили его во дворе.

– Доброе утро, – первым поздоровался Леня. – Еда на столе, угощайся, не стесняйся. Я надеюсь, за сегодня Старейшины придут к окончательному решению и вечером по возвращении мы тебе его сообщим.

Иван кивнул.

Коля шагнул к нему и указал подбородком в сторону конюшни:

– Ходи где хочешь, но помни – туда ни ногой.

Иван снова кивнул. Но что-то в выражении его лица не понравилось Коле, потому что он, прищурившись, наклонился к нему и угрожающе понизил голос:

– Я не шучу. Ты в наших делах ничего не смыслишь, так что слушай, когда тебе говорят. Не вздумай туда заходить.

Иван посмотрел в темные глаза сокола и с притворным равнодушием бросил:

– Я тебя услышал.

Коля что-то невнятно забурчал, но Леня оборвал его хлопком по плечу.

– Он сказал, что тебя услышал. Полетели.

Он подождал, пока недовольный Коля первым не обратится соколом и не взмоет в небо, и лишь после орлом полетел за ним на север. Воробушек, быстро улыбнувшись Ивану, коричневой пичужкой умчался следом.

Иван, проводив их взглядом, неторопливо направился к колодцу умыться, затем вернулся в избу и основательно позавтракал. Он пребывал в том особом расположении духа, когда первая, требующая немедленного выхода злость вся уже выгорела, оставив ровно тлеющие угольки холодного расчета и предвкушения отмщения обидчику, поэтому никуда не спешил, ведь у него весь день был впереди.

Насытившись, Иван убрал со стола и отнес кувшин с остатками молока в прохладный погреб, после чего вышел на крыльцо и сладко потянулся. Небо местами затянула белесая дымка, но жаркое солнце обещало выжечь ее к полудню.

Взор Ивана обратился к конюшне, и он целеустремленно зашагал к ней по вытоптанной в траве тропинке.

Он еще вчера приметил, что ни замка, ни даже засова на дверях конюшни не было, они просто были плотно затворены. Остановившись перед ними, он хорошенько прислушался. Изнутри доносилось громкое ритмичное дыхание, прерываемое тихими всхрапами.

Иван на всякий случай поводил глазами по небу, выискивая темные точки возвращающихся по какой-то причине хозяев, затем, успокоенный, взялся за створки и медленно их распахнул.

Конюшня была всего на два открытых стойла, расположенных друг против друга. Левое, сейчас пустующее, было отдано под сено и инструменты, и взгляд Ивана быстро скользнул по нему и, не обнаружив ничего интересного, сместился внутрь правого…

И Иван задохнулся.

На толстой перине из соломы лежал невероятной красоты конь чистой вороной масти. Молодой жеребец явно еще не достиг пика своей формы, но уже поражал воистину богатырскими размерами. Налитые мускулы бугрились под блестящей на свету, как старое серебро, шкурой, длинные сильные ноги заканчивались густыми «щетками», почти полностью прикрывающими копыта. Выглядывающие между прядями волнистой гривы ушки дрогнули при звуках открывающейся двери, дремавший конь изящно изогнул мощную шею в направлении выхода, и на Ивана уставились большие коричневые глаза.

Иван никогда не видел такого взгляда у лошадей. Глаза этого коня светились острым умом, достоинством, великой внутренней силой и тонким юмором. Но лишь до тех пор, пока они не остановились на Иване. Тогда в них ясно проявилась растерянность и даже страх.

Конь громко заржал, замотав головой, и начал судорожно дергаться, явно намереваясь встать с лежанки.

– Тихо, тихо! – выставил перед собой руки Иван. – Я не желаю тебе ничего плохого! Не бойся! Какой же ты красавец, просто глаз не оторвать!

Жеребец при этих словах замер и с подозрением покосился на него одним глазом.

Иван, решив ковать железо, пока горячо, затараторил:

– Я никогда не видел другого такого великолепного коня, как ты! Понятно теперь, почему Коля не пускал меня в конюшню, но держать такое сокровище в темноте – это преступление! Я бы тебя по всему миру водил, чтобы все дивились и восхищались таким статным красавцем! Я видел жеребцов, за которых южные цари отдавали мешки злата и самоцветов, а за такого, как ты, и целого царства не жалко!

Конь громко фыркнул, словно соглашаясь, и, тряхнув заблестевшей на свету гривой, неловко поднялся. Иван лишь тогда обратил внимание, что его левая задняя нога была замотана полосками льняной ткани, пропитанной какой-то желтоватой мазью.

– О, ты поранился? – с жалостью спросил Иван, направившись к стойлу. – Бедняга!

Но конь при его приближении внезапно снова занервничал и, заржав, попятился, оскальзываясь на соломе. От всех этих резких движений повязка на его ноге начала спадать, обнажив рану на голени.

– Тихо! Тихо, малыш! – испугался Иван и метнулся ему наперерез. – Дай повязку поправлю, чтобы грязь не попала!

Но конь в ответ завизжал так, что у Ивана зазвенело в ушах, и угрожающе встал на дыбы.

– Не делай этого! Ты так еще сильнее поранишься! – попытался воззвать к нему Иван и протянул руки, чтобы схватить коня за гриву и успокоить.

Но тот, увернувшись, неожиданно ловко для своих размеров и раненой ноги развернулся в просторном стойле, подняв вихрь из соломы. Иван и моргнуть не успел, как получил такой мощный удар задними копытами в грудь, что его отбросило прямо в кучу сена в стойле напротив.

Иван не мог дышать. Не мог пошевелиться. Не мог думать. Даже не мог испугаться, что умирает, будто дух его от удара вытряхнуло из тела, и он больше ничего не чувствовал, просто лежал на примятом сене, припорошенный сухими травинками. Но затем легкие против воли наполнились воздухом, и у Ивана потемнело в глазах от дикой боли в груди. Еще несколько неглубоких вдохов и выдохов, и он, легонько обхватив себя руками, медленно сел. Морщась, он осторожно ощупал ребра, но в конце концов пришел к выводу, что отделался ушибами, хотя ему и не хотелось думать, как они будут мучить его ближайшие дни. Ему невероятно повезло, что сено смягчило приземление, иначе он мог сейчас доживать свои последние секунды на полу с разбитой головой.

Его внимание привлекло визгливое ржание. Конь напротив нервно танцевал в стойле и тряс головой. В его глазах сейчас читалось сожаление и ужас от содеянного.

– Я в порядке, – прохрипел Иван и кашлянул, прочищая горло. – Правда.

Конь остановился и, громко фырча, повесил голову, будто в поклоне.

– Ты не виноват, – сказал Иван. – Ты четко дал понять, что не хочешь, чтобы я к тебе приближался, а я не послушал. Ты не выглядишь пуганным или диким, мне нужно было сообразить, а не переть напролом… – Вспомнив строгий наказ Коли, он задумался, что если дело было не только в нежелании показывать ему красавца-жеребца? Чувствуя себя немного глупо, он все равно спросил: – Есть причина, почему мне нельзя тебя касаться?

Конь внимательно посмотрел на Ивана ясными глазами и медленно, демонстративно мотнул головой вверх-вниз.

Иван сглотнул.

– Ладно… – растерянно произнес он. – Ладно… – Потирая ноющую грудину, он поднялся, стараясь не кряхтеть и не добавлять совестливому жеребцу переживаний. – Тогда я пойду. Тебе, может…

Он хотел предложить коню воды, но заметил, что в его стойле была полная поилка. Взгляд Ивана остановился на разворошенной куче сена, где недавно отдыхал конь, и он указал на нее:

– Давай я хотя бы поправлю тебе лежанку? Если ты отойдешь, я тебя не потревожу. Даю слово. – Иван коснулся крестика под рубахой, соседствующего теперь с мешочком с волшебными желудями.

Жеребец с сомнением на него посмотрел, но, окинув взглядом вытоптанное сено, недовольно всхрапнул и, слегка прихрамывая, отошел бочком в дальнюю часть стойла.

Иван, двигаясь медленно и держа руки на виду, под пристальным взглядом коня собрал разбросанное сено в большую кучу, примял ее, проверяя на упругость, и попятился к выходу.

– Вот и все. Ложись, не утруждай раненую ногу. Еще раз прости, я не хотел зла.

Конь тряхнул волнистой гривой и, подмяв под себя ноги, тяжело лег на сено. Повязка на его задней ноге спустилась почти до сустава, но Иван тут ничем не мог ему помочь, лишь убедился на расстоянии, что жеребец за всеми этими волнениями не содрал корочку и она не блестит от свежей крови. Вообще рана выглядела поверхностной ссадиной и, не считая боли и неудобства, явно не мешала жеребцу двигаться.

Иван, попрощавшись с конем, вышел из конюшни и плотно закрыл двери. Постояв перед ними несколько секунд, обдумывая случившееся, он растерянно покачал головой и побрел к избе.

В прохладе ее деревянных стен он, морщась от боли, стянул с себя рубаху и осмотрел ушибленную грудь. Расплывающаяся по ней краснота вскоре обещала смениться фиолетовыми полукружьями подков, которые еще через пару дней расцветут синими и желтыми разводами. Сетуя на себя за глупость, Иван еще раз, уже более тщательно, ощупал каждое ребро, но, успокоенный, что под его пальцами ничего не хрустело и не двигалось так, как не положено, натянул назад рубаху и прилег на скамейку.

Удар коня во многом его отрезвил, и теперь Ивану стало боязно: что, если Коля узнает о случившемся? Что, если он погонит его, да еще и разнесет на всю округу, что Ивану нельзя верить? Как он тогда убедит местных помочь ему?

Он бы, наверное, еще долго так пролежал, глядя в потолок и коря себя за безрассудство, но вдруг слух уловил быстрые шаги. Иван едва успел сесть, когда в сени заскочил Воробушек, прижимающий к груди большой сверток.

– О, ты здесь! – воскликнул он, заметив через открытую дверь Ивана, и свернул в избу. – Я тебе свежей одежды принес, а то ты все в одной рубахе ходишь, нехорошо! Мне мама Саввы дала, сказала, ему все равно пока без нужды, а вы с ним одного роста, может, Савва даже чуть пониже будет, ты такой высокий!

Он выпалил это как на духу, и Иван заморгал, пытаясь разобраться в услышанном.

– Савва? – первым вырвалось у него.

– Ой, ну, сейчас он уже не Савва, конечно, – затараторил дальше Воробушек, плюхаясь на другой конец скамьи и кладя между ними сверток. – Но его все по старой памяти еще так зовут, так что это не беда. Вот вернется он со своего учения в столице, тогда придется заново привыкать.

– Привыкать к чему? – не понял Иван.

– К его новому имени, – ответил Воробушек. Должно быть, у Ивана на лице было написано полнейшее недоумение, потому что рыжий мальчик наклонил набок голову, совсем как птичка. – У вас там, по Ту Сторону, не так? – спросил он. И тут же сам себе ответил: – Хотя нам говорили, что у вас там нет таких как мы, поэтому, наверное, и Посвящения нет.

– Посвящения? – переспросил Иван.

– В будущих Старейшин. – Воробушек обвел рукой избу. – Мы живем здесь, потому что Старейшины выбрали нас себе в ученики, чтобы в будущем мы заняли их место и продолжили мудро руководить птичьим народом. Это огромная честь и большая ответственность. – Он горделиво выпятил худую грудь.

– И Старейшины получают новые имена? – пытался разобраться Иван.

– После Посвящения, когда нас признают взрослыми и закончившими основное учение, – закивал Воробушек. – Но это не значит, что мы сразу же станем Старейшинами, вовсе нет, это случится лишь через много-много лет… – Он задумался. – Ну, если, конечно, какая беда не случится с кем-то из Старейшин, но обычно они уступают свой пост ближе к старости, когда уже не могут обращаться или просто понимают, что пора.

– Обращаться в птиц? – уточнил Иван.

– Без этого умения Старейшиной не стать.

– Я думал, вы все здесь умеете обращаться в птиц, – растерялся Иван.

Воробушек звонко расхохотался.

– Что ты! Мы хоть и зовемся птичьим народом, но среди нас не так уж много тех, в ком кровь достаточно сильна. Где-то каждый пятый, наверное, в каждом роду свой счет, – задумчиво сощурился он. – У нас, воробьев, таких на порядок больше, чем у тех же орлов и соколов. Как только Старейшина занимает свое место в Совете, он начинает присматриваться ко всем детям, способным обращаться, пока не приметит подходящего себе в ученики, после чего у него забирают имя и зовут просто именем рода. Ученики живут вместе, чтобы потом, как самые настоящие братья, служить сообща народу и царю.

При слове «братья» Иван вздрогнул: он так и не сознался, что тайно разделил с хозяевами трапезу в первый вечер, и его донимали угрызения совести, к которым прибавился стыд за случившееся в конюшне и страх, что теперь его погонят отсюда за ослушание и неуважение.

Воробушек, к счастью, в этот момент начал разворачивать сверток и ничего не заметил.

– Так вышло, что меня отобрали в ученики всего три года назад, в тот же год, когда Савву посчитали достойным Посвящения, и ему пришлось здесь задержаться, чтобы пожить со мной немного, чтоб мы совсем чужими друг другу не были. Ему уже двадцать два было, когда Старейшина его рода наконец отпустил его на учение в столицу.

– Ты же сказал, что с Посвящением учение заканчивается? – спросил Иван, принимая из рук Воробушка стопку аккуратно сложенной одежды, не новой, но добротной и чистой.

– Заканчивается лишь основная его часть, в ходе нее нас снова и снова проверяют, достаточно у нас сил и способностей или придется, пока еще не поздно, подыскивать кого-то другого, – уточнил тот. – Посвящение вроде как ставит на этом точку, и нас признают достойными будущего места в Совете. Но Старейшины должны столько всего знать и уметь, многие лета уйдут, чтобы перенять весь их опыт. Но это не значит, что мы сидим у других на шее, каждый из нас в свободное время осваивает личное ремесло: кто в ратники идет, кто в торговлю, кто в лекари, кто в науку. Савва поехал в столицу как раз за этим: чтоб набраться знаний, которые нам тут, на окраине, и не снились.

– У вас есть свой царь? – полюбопытствовал Иван.

– Конечно, как же без государя, – дернул острыми плечами Воробушек. – Но до столицы далеко, почти две седмицы ехать, мы живем на самой границе, ее же и сторожим от набегов южан. Правда, у них усобицы не стихают, редко-редко когда одному атаману удается объединить хотя бы пять-шесть племен, но если кто сподвигнется, обязательно идет на нас. У нас земля добрая, поля и сады щедрые, в лесах полно живности всякой, а у них там сплошь выжженная степь. Наши предки веками защищались от них, еще когда и царства нашего от моря до моря не было, так что наши орлы и соколы до сих пор считаются лучшими ратниками в царской дружине и часто идут служить на заставы.

От разговора о воинской славе местных жителей Иван встрепенулся и навострил уши. Он вспомнил меч и копье, с которыми не расставались Леня и Коля, и глянул в сторону сундука с оружием и кольчугой.

– Так Леня и Коля, получается, уже тоже прошли Посвящение и живут в птичьем доме, чтобы не оставлять тебя одного?

Воробушек даже ногами перестал болтать и недоуменно заморгал.

– Почему ты так решил? Лене только девятнадцать зимой будет, Коле недавно семнадцать исполнилось, а Посвящение раньше двадцати не проводят.

– Но… у них же есть имена… – растерялся Иван.

Воробушек как-то странно на него посмотрел.

– Имена рода. – Не увидев в его глазах понимания, он фыркнул. – В ученики нас берут лет в двенадцать-тринадцать, никто такого мальчишку Орлом или Соколом звать не будет – много чести. Поэтому нас зовут Воробьенком или Воробушком, Орленком, Соколенком. – Он со значением посмотрел на Ивана. – Можешь себе представить, чтобы кто-то звал Леню Орленком?

Перед внутренним взором Ивана стал высоченный богатырь с пудовыми кулаками и квадратной челюстью, к которому обращаются «Орленок», и его передернуло.

– Вот и я о чем, – кивнул Воробушек. – Оттого и Леня. И Коля, хотя его в городе еще много кто Соколенком зовет. Особенно девушки, – добавил он и с презрением шмыгнул носом.

– Так Леня – это от «Орленка», Коля – от «Соколенка», а Савва, получается… – Он хлопнул себя по лбу, пристыженный своей недогадливостью. – От «Совенка».

– Только Воробушков всех до самого Посвящения так и зовут, потому что все считают нас маленькими и забавными, – пожаловался рыжий мальчик.

– Ну… может, ты еще вырастешь, – неловко попытался поддержать его Иван. – Сколько тебе, тринадцать? Четырнадцать?

Воробушек покосился на него, став очень похожим на недовольно нахохленного воробья.

– Осенью шестнадцать будет.

– А… – Иван сконфуженно отвел глаза. Если этот рыжий так выглядел почти в шестнадцать, то, пожалуй, и в двадцать едва ли возмужает настолько, чтобы перестать быть в чужих глазах «Воробушком».

Словно прочтя его мысли, Воробушек протяжно вздохнул, будто на его плечах лежала вся тяжесть мира.

– У меня такое чувство, что меня даже после Посвящения никто по новому имени не будет звать. Даже если я вдруг после Посвящения меч-кладенец или палицу получу, все так и будут «Воробушком» кликать. Хотя мне это все равно не светит, какой из меня ратник?

– Вам после Посвящения дарят волшебное оружие? – заинтересованно глянул на него Иван.

– Не совсем. – Воробушек сунул руку за воротник и показал Ивану оберег в виде серебряного круга с восьмиконечным солнцем с острыми лучами. – Нам его дают, когда забирают имя. Это знак ученика Старейшины, чтобы нас по нему узнавали, но еще это ключ к Чудесному хранилищу.

– Чудесному хранилищу? – озадаченно переспросил Иван.

Воробушек покивал.

– Там хранятся всевозможные чудеса, собранные и сделанные нашими предками, а среди них было много непревзойденных кудесников. Разное непобедимое оружие, волшебные книги, гусли, обереги, в общем, много чего. – Воробушек мечтательно вздохнул, рассеянно теребя потрепанный шнурок. – Когда Старейшины посчитают ученика достойным Посвящения, он обводит пальцем знак на обереге, кладет его на землю, и перед ним появляется дверь. А она тоже волшебная: когда ее касаешься, ей открывается твоя душа, все твои сильные стороны и слабые, мечты и стремления, и Хранилище само решает, чего ты достоин и что поможет тебе добиться желаемого.

– А почему сразу после получения ключа не призвать Хранилище, ты бы мог уже сейчас с каким-нибудь могучим мечом ходить? – полюбопытствовал Иван.

– Что ты, нельзя! – ужаснулся Воробушек. – Да и разве я пока достоин чудес? Я даже не знаю, чем хочу заниматься, к какому мастеру в ученики проситься. Лене и Коле хорошо, они с детства знали, что ратниками будут, как почти все их предки, они уже несколько лет у наших лучших воевод учатся, а я то за одно возьмусь, то за другое, но ничего у меня не ладится. – Он поморщился. – Меня уже мой Старейшина пилит, чтобы я хоть к кому-нибудь прибился, а то стыд и позор, что его ученик без дела по городу шатается как неприкаянный. А я правда не знаю, к чему у меня душа лежит! Так что мне пока и думать о чудесах Хранилища не положено. А если бы я по дурости его призвал и получил какую-нибудь чепуху, то все, второго шанса не будет, чтоб переиграть потом, когда я наконец достойным человеком стану.

– И больше никто не имеет права на чудеса Хранилища? Только ученики Старейшин? – спросил Иван.

– Нет, почему, за большие заслуги и подвиги Старейшины сами его для тебя призовут и позволят коснуться двери, у них свои методы, известные только им, и только они знают, как создавать эти обереги для учеников. Но то большая редкость. Поэтому в каком-то смысле для нас награда из Хранилища – что-то вроде залога, что мы, в том числе и с ее помощью, обязуемся в будущем с честью служить своему народу и царю.

– Вот оно что, – задумчиво протянул Иван.

Воробушек оттянул ворот, чтобы убрать оберег назад под рубаху, и тут раздался отчетливый звук, как от лопающейся струны. Лицо Воробушка вытянулось, и он с досадой воззрился на оставшийся на ладони серебряный диск, по бокам которого свисали растрепавшиеся концы порвавшегося шнура.

– Ну вот опять! Уже третий за этот год, хорошо еще, что в этот раз он прямо у меня в руках лопнул, а то по весне мне Старейшина все уши отодрал, когда ему мой оберег принесли. Прямо на дороге нашли, а я и не заметил, что где-то его посеял.

Поднявшись, он положил оберег на стол и направился к полкам у печи.

– Куда Леня моток, интересно, убрал?..

В этот момент мимо лица Ивана что-то пронеслось, и он, инстинктивно отпрянув, больно стукнулся затылком о бревно стены. Залетевший в избу через открытую дверь сеней воробей закружил вокруг Воробушка с громким щебетом. Тот нахмурился.

– Что?.. Погоди, я же только от него, чего ему?..

Воробей, зависнув перед ним в воздухе, зачирикал еще настойчивее.

– Ладно, ладно, я понял, понял, – закатил глаза Воробушек. И пояснил для Ивана: – Меня Старейшина зовет, что-то ему срочно понадобилось.

– Ты… – Иван ошарашенно моргнул. – Ты умеешь говорить с птицами?

– Да, конечно, это одно из обязательных умений ученика Старейшины, как и обращение, – небрежно отмахнулся Воробушек, будто в этом не было ничего особенного.

В следующую секунду уже два воробья вылетели из избы и быстро скрылись из виду.

Иван еще несколько секунд смотрел в окно им вслед, а затем медленно, словно борясь с каким-то внутренним сопротивлением, перевел взгляд на оставшийся на столе оберег с восьмиконечным солнцем.