На первый взгляд вокруг ничего не изменилось: тот же лес, те же кусты. Даже звезды, вспыхивающие на быстро темнеющем небе, когда удавалось увидеть его обрывки за ветками, были те же, знакомые и родные. Но какое-то подспудное чутье подсказывало Ивану, что это был уже не его мир. Что-то в нем изменилось, что-то основательное, глубинное, пронизывающее саму землю и витающее в воздухе, не откровенно враждебное, а просто чужое, заставляющее ежиться и беспрестанно озираться.

В лесу стало так темно, что Иван не сразу заметил, как деревья начали редеть. Лишь шагнув в неровное пятно серебристого света, он остановился и поднял глаза к красноватой луне, напоминающей наполовину съеденный каравай. Оглянувшись, он убедился, что дремучая чаща осталась позади. Лес выпустил его из своих объятий, но куда он его вывел?

Внезапно его настороженный слух уловил далекий звук, и сердце Ивана тревожно ухнуло. Это был голос, размытый расстоянием и шорохом листвы до неузнаваемости, но совершенно точно принадлежащий человеку.

Иван инстинктивно пригнулся и прислушался. Прошло несколько секунд, и ветер принес обрывок возгласа, и Иван опять ничего не разобрал, но хотя бы примерно определил направление, откуда он доносился.

Поразмыслив недолго, он, крадучись, двинулся в ту сторону, благо лунного света теперь хватало, чтобы разбирать, где кусты и стволы.

Огибая очередную осину, коих здесь росло очень много, Иван заметил впереди огонек. И, несмотря на всю его тревогу перед неизвестным, в душе при виде него потеплело, ведь, кто бы ни был хозяином этого горящего посреди ночной темноты окна, его свет означал покой и уют домашнего очага.

Как зачарованный пламенем свечи мотылек, Иван пошел на свет и уже шагов через двадцать разглядел за деревьями большую поляну. В центре ее стояла просторная изба на подклети, довольно старая, судя по потемневшим и крепко осевшим бревнам, но тщательно лелеемая хозяевами, подлатавшими верхние тесины крыши и недавно обновившими наличники.

Чуть дальше, подсвеченная луной, виднелась пара небольших построек, сарай, возможно, и что-то еще, но сейчас все внимание Ивана было обращено к избе.

Он посмотрел по сторонам и прислушался, но вокруг было тихо, в озаренных оранжевым светом ламп окнах тоже никто не двигался.

Подкравшись к избе, Иван снова застыл, напрягая слух, но уловил лишь посвист ветра да шелест травы. Тогда он, тихонько ступая, боясь предательского скрипа, поднялся по ступенькам на крыльцо и заглянул в стоящую нараспашку дверь. В сенях было довольно пусто, не считая пары кадок и полки с утварью и туесками да стоящих в углу трех берестяных коробов. Дверь в избу тоже стояла открытой, и Иван, вытянув шею, увидел белый угол печи, пару сундуков, резную скамью у стены и стол, накрытый чистой льняной скатертью. Нос уловил ароматы свежеиспеченного хлеба и горячей гречневой каши, и желудок мучительно скрутило от голода – все-таки Иван целый день проходил по лесу на одной воде и скудном лесном угощении. Сглотнув хлынувшую в рот слюну, он тихо позвал:

– Э-эй! Хозяева? Есть кто дома?

Ответом было молчание.

Иван на цыпочках пересек сени и сунул голову в избу. От большой печи тянуло угасающим теплом потушенного после приготовления еды очага. Крепкие доски пола, похоже, недавно перестелили и хорошо обстругали, судя по их светлой и гладкой поверхности, по которой бегали всполохи от огонька стоящей на столе масляной лампы. В целом изба выглядела вполне обыкновенно, единственное, Иван не заметил ни веретен, ни деревянных игрушек, ни прочих безделиц, что волей-неволей накапливаются в доме с детьми и в хозяйстве, ведомом женской рукой. Все здесь было просто и по-мужски скупо.

Нос притянул Ивана к столу. Он был накрыт на троих, у каждой тарелки стояла кружка с квасом и лежали два ломтя хлеба, а из исходящего паром горшка торчала большая деревянная ложка, будто обитатели дома уже собрались ужинать, но что-то вынудило их побросать все и выбежать из избы.

Поморщившись от урчания в животе, похожего на рычание только вышедшего из спячки медведя, Иван в нерешительности закусил губу.

В ушах снова зазвучал голос Аксиньи:

«Тебе важно убедить их разделить с тобой трапезу. Для них это имеет огромное значение. Сесть за один стол, вкусить из одного котла – по Ту Сторону это сродни соглашению о величайшем доверии, признанию, что вы не просто не враги, но нареченные братья».

Иван с сомнением обозрел стол, разрываясь от противоречивых стремлений. С одной стороны, матушка отхлестала бы его мокрым полотенцем, узнай она, что сын без разрешения съел чужую стряпню. С другой, заспорил на краю сознания лукавый голосок, та же мать слова бы против не сказала, если бы голодный человек стянул с накрытого ею стола краюху хлеба, наоборот – радушно бы усадила его и наложила всего с горкой.

Желудок при этих мыслях свело такой судорогой, что Иван со стоном согнулся пополам. Потирая живот, он снова против воли заглянул в горшок, на распаренную бежево-коричневую массу, и рука будто сама собой потянулась к торчащей из него деревянной ручке.

«Всего ложечку, – пообещал он себе. – Иначе я помру от голода прежде, чем хозяева вернутся. А уж язык общий я с ними найду, они сами пригласят меня за стол, так что я, если так посудить, ничего и не нарушу».

Зачерпнув сверху подостывшей каши, Иван с удовольствием ее умял, приглушая возмущенное рокотание желудка. Чтобы окончательно его угомонить, потребовалось бы, пожалуй, полгоршка, но как бы Иван ни уговаривал себя, что не делает ничего особо предосудительного и хозяева, когда он все объяснит, поймут его, простят и сами предложат разделить с ними ужин, ворчания совести не стихали, и он вернул ложку в горшок.

Правда, теперь на него нашла новая напасть: после разваристой гречи во рту пересохло, и последний проглоченный комок ее встал в горле камнем. Иван несколько раз ударил себя кулаком по груди, но без толку.

«Это мне наказание за самоуверенность и нетерпение», – с тоской подумал он, покосившись на соблазнившую его кашу.

Он без особой надежды тряхнул мехом, помня, что еще в лесу сделал последние глотки, и скосил глаза на стол. Три кружки кваса манили.

Мысленно махнув рукой – гулять так гулять, – Иван поднял одну и большим глотком продавил пережеванную кашу в желудок. Поставив кружку назад на стол, он придирчиво сощурился: кваса в ней стало заметно меньше, чем в двух других.

В этом было что-то наивно-детское – нашкодить, а затем сделать вид, будто ничего не было или что все так и задумывалось. Вот и Иван, уже не колеблясь, отпил понемногу из второй и третьей кружки и обозрел стол, проверяя, чтобы все выглядело непотревоженным. На всякий случай.

Внезапно из открытой двери в сени донесся шум со двора: шорох травы под несколькими парами ног и громкая перебранка.

– … точно кто-то прошел, иначе старейшины не бросили бы гребень, – недовольно договаривал молодой бас.

– Тогда почему мы никого не нашли? – вопрошал второй голос, тягучий, как мед, – таким песни петь и всех девушек округи зачаровывать.

– Может, они ошиблись? – неуверенно спросил еще мальчишеский, судя про проскальзывающим звонким ноткам, голосок.

– Старейшины не ошибаются, – сурово отрезал бас.

– Как бы то ни было, мы весь перелесок обегали – и ничего. Ладно бы днем дело было, а в темноте шататься по земле – так себе веселье, – осуждающе заметил второй голос. – Уж не знаю, что тебе там послышалось, но следующие два дня готовишь ты, раз не оценил по достоинству мою кашу и вынудил нас оставить ее стыть на столе.

– А я кушать хочу, – жалобно вздохнул мальчишеский голосок.

– Ты всегда хочешь есть, – беззлобно проворчал бас.

Иван метнулся к окну и, припав к стене, выглянул наружу. Из леса к избе неторопливо направлялись трое, и если в ночной темноте различить черты их лиц было сложно, то даже половины луны хватило, чтобы высветить оружие в их руках – меч, копье и длинный лук.

Взгляд Ивана заметался по избе. Да, он собирался познакомиться с обитателями дома, представиться им, рассказать свою историю, спросить совета, не зря же волшебный дуб направил его именно сюда. Но столкнуться нос к носу с вооруженными хозяевами, когда ты без спросу зашел в их дом, пусть даже они и оставили входную дверь нараспашку, заходи не хочу… Инстинкты, сверх меры обостренные за последний год, взыграли, и Иван сам не понял, как уже юркнул в сени и за примеченную ранее дверь чулана.

Он услышал, как молодые люди, не таясь, громко топают по ступенькам крыльца и заходят в сени.

– Кто оставил все двери открытыми? – возмутился бас.

– Кто последним выходил, – ехидно отозвался мелодичный голос.

– Простите… Но ты нас так гнал… – повинился мальчишеский голос.

Его прервало громкое шарканье, как если бы кто-то резко остановился посреди шага. Стало тихо.

Иван, боясь дышать, изо всех сил прислушивался, но собственный грохот сердца, казалось, выдавал его на весь лес. Он запоздало понял, что выбрал не самое удачное место для пряток – в чулане не было окон, получалось, он сам себя загнал в угол.

Не успел он толком себя выругать, как дверь резко открылась, и в следующий миг чья-то сильная рука схватила Ивана за загривок рубахи и вытащила в сени.

– Эй! – вскрикнул он, брошенный на пол, но проглотил возмущение, когда прямо перед его носом блеснуло острие меча.

Взгляд Ивана медленно скользнул по наточенному лезвию, простой и крепкой рукояти, схваченной загорелыми мозолистыми пальцами, по бугрящимся мышцам руки, переходящей в мощное плечо, толстую мускулистую шею и молодое лицо с крупным носом и толстыми, сейчас сжатыми в нитку губами. Широкий лоб пересекал посередине кожаный шнур, придерживающий густые коричневые волосы, убранные в низкий хвост на затылке. Темно-коричневые глаза под нахмуренными бровями смотрели грозно и холодно, и Иван невольно сглотнул. Все считали его старшего брата богатырем, но этот молодец хоть и был по возрасту ровесником Павла, а может, даже немного младше, явно превосходил того как в росте, так и в ширине плеч.

«С такими лапищами и силищей ему бы деревья голыми руками ворочать», – подумал Иван, чувствуя, как по жилам разливается неприятный холодок.

Его взгляд сместился на стоящего сбоку от мечника юношу помладше. Он был высоким, наверное, где-то на полголовы выше Ивана, и поджарым, как охотничий пес, так что под кожей оголенных рук можно было разглядеть каждую жилку и мышцу. У него было красивое лицо с прямым носом, высокими скулами, очерченным ртом и большими глазами в окружении густых коричневых ресниц, которым бы позавидовала любая девушка. Сами же глаза были темными, почти черными и особенно притягательными на фоне светлых кудрей. Он был вооружен копьем, но держал его расслабленно, направив наконечник в пол.

Третий, как Иван и предположил по голосу, был еще мальчишка лет тринадцати. Невысокий, худой и нескладный, с взъерошенными рыжими волосами и облезлым веснушчатым носом на округлом лице. Его серо-голубые глаза под выцветшими бровями смотрели на Ивана с опаской и живым любопытством, а тонкие длинные пальцы с оцарапанными суставами нервно мяли ремень заброшенного за спину колчана.

– Ты кто? – прогудел богатырь и слегка махнул мечом, привлекая внимание Ивана.

Он сглотнул и, посмотрев ему в глаза, сказал, слегка запнувшись:

– М-меня зовут Иван. Я пришел… э-эм, из другого мира?.. – Не найдя понимания, он добавил: – Волшебный дуб? С двумя ветвями, одна – на запад, другая – на восток?

Пока светловолосый и рыжий переглядывались, богатырь, слегка сощурившись, нетерпеливо бросил:

– Мы знаем, откуда ты. Иначе нас бы сейчас не окружала непролазная чаща.

Иван озадаченно нахмурился, не понимая, о чем он.

– Что я хочу знать, – продолжил тем временем богатырь, не опуская руки с мечом, – так это что ты тут делаешь и кто разрешил тебе заходить в чужой дом? Если у вас там, по Ту Сторону, такие порядки, то это не значит, что у нас так заведено.

– Я не… – начал было Иван, оскорбившись за родной мир, но осекся, признавая в глубине души свою неправоту.

– Может, он просто хозяев искал, дверь-то была открыта? – тихо предположил рыжий мальчик.

– Тогда чего он в чулане прятался? – не согласился светловолосый юноша, не сводя с Ивана своих пугающих темных глаз, что, казалось, пронзали его насквозь. – Почему не встретил нас в сенях?

– Может, потому, что вы шли к дому, махая мечом и копьем? – взбудораженный его пристальным взглядом, огрызнулся Иван.

– А тебе есть чего бояться, чужак? – Толстые губы богатыря тронула ухмылка.

– Я ничего не боюсь! – инстинктивно огрызнулся Иван и немедленно про себя поморщился: это так он собирался просить о помощи? Но эти двое – рыжий мальчишка не в счет – внушали ему страх, чутье подсказывало, что они были намного сильнее и ловчее его, и Иван, с одной стороны, привык отвечать на страх ответным наскоком, а с другой – уж очень не любил чувствовать себя слабым. Это навевало нехорошие, черные воспоминания.

Теперь уже переглянулись богатырь и светловолосый, и Иван с досадой скрипнул зубами. Он открыл рот, чтобы объясниться, но громкое урчание из живота заставило быстренько его захлопнуть и залиться краской. Одной, даже большой ложки каши было явно мало, чтобы утолить голод, нагулянный за целый день в лесу.

Все трое уставились на него, богатырь – с недоверчивым изумлением, светловолосый – с откровенной ехидцей, рыжий – с сочувствием. Наконец богатырь опустил меч и резко спросил:

– Оружие есть?

Иван, поколебавшись, ответил:

– Только нож.

Богатырь окинул его оценивающим взглядом и кивнул:

– Отдашь Воробушку. А ты, – повернулся он к рыжему, – глянь на печи, что с завтрака осталось.

Убрав меч в ножны, он прошел в избу. Светловолосый, задумчиво вытянув губы трубочкой, свел руки с копьем за спину и неторопливо последовал за ним. Рыжий, сбросив с плеча колчан и лук, повесил их на стену на крючок и с неловкой улыбкой протянул Ивану руку.

– Иван, да? Я Воробьенок, но меня все Воробушком кличут.

Иван после недолгого колебания взялся за тонкую ладонь, но поднялся своими силами, боясь повалить мальчишку.

Рыжий слегка округлил глаза, когда понял, что доходит Ивану лишь до ключиц, сглотнул и метнулся в избу за старшими товарищами.

– Леня, каши много, может…

– С ума сошел? – перебил богатырь, убирая меч в один из сундуков, пока светловолосый юноша вешал копье на стену. – Еще не хватало с ним трапезу делить, в гробу я видал такого брата нареченного! Дай ему того, что найдешь из несъеденного! А ты, – ткнул он пальцем в сторону Ивана, – сядь там. – И он указал на скамейку в ближнем к выходу углу.

Внутри Ивана заклокотала гневная обида. До прихода этих троих он честно собирался признаться хозяевам дома, что, ведомый диким голодом, польстился на ложку гречи из горшка и запил ее квасом из стоящих на столе кружек. Но после такого грубого приема Иван решил смолчать, пусть этому великану будет впредь наука, как надо привечать гостей. А что этот гость с самого начала повел себя глупо и недостойно… Он мысленно пожал плечами, подавляя упрямством угрызения совести.

Воробушек виновато обернулся на Ивана, но послушно отошел к печи и вскоре поставил на скамейку рядом с ним тарелку с совсем немного зачерствевшим ломтем ржаного хлеба, куском сыра, полоской вяленого мяса и желтым яблоком и большую кружку кваса.

При виде вполне годного угощения Иван немного смягчился и даже слегка заерзал от неловкости – он уже успел вообразить, что ему предложат заплесневевшие сухари. Благодарно поклонившись покрасневшему от смущения мальчику, он налег на еду.

Воробушек присоединился к товарищам за столом, и некоторое время все ели молча. Утолив первый голод, Иван, доедая сыр, покосился в их сторону и встретился взглядом с сидящим во главе богатырем – Леней, как назвал его рыжий.

– Ну рассказывай, – сказал он, – зачем ты к нам пожаловал?

Иван был не в настроении вдаваться в подробности, с него хватило, что он в лесу обнажил душу, не зная, кто его слушает. Поэтому ограничился кратким:

– Через четыре дня в наш город войдет разбойничье войско. Они и так хозяйничают во всем царстве последние два года, а теперь грозят окончательно установить свои порядки и перебить кучу народу. Всю мою семью в том числе. – Иван сглотнул и опустил глаза к тарелке. – Отца моего они уже убили.

Хозяева избы уставились на него, забыв о еде. Светловолосый юноша слегка повернулся в корпусе к Ивану и, прищурив темные глаза, спросил:

– И что ты собираешься делать?

– Одна знакомая, знающая толк в волшебных делах, рассказала мне о мире по Ту Сторону, где время течет иначе, чем у нас, и где я смогу обрести силу, чтобы справиться с разбойниками, – признался Иван.

Сидящие за столом многозначительно переглянулись.

– Тогда понятно… – начал было Воробушек.

Но Леня, вскинув руку, его прервал и обрубил:

– Это дело Старейшин, им и решать.

Светловолосый юноша изогнул тонкую бровь, но молча вернулся к каше. Воробушек, поникнув, тоже уткнулся носом в тарелку.

Иван, тихонько вздохнув, допил квас и угрюмо захрустел яблоком. Воодушевленный обещаниями волшебной силы, хотя Аксинья и настаивала, что все будет зависеть от него и за просто так ничего не бывает, Иван не особо задумывался, что его может ждать после перехода на Ту Сторону. У него и времени-то на это не было, а в лесу его в первую очередь заботило, как не забыть и выполнить все наказы служанки и найти волшебный дуб, а что будет дальше – там уж как пойдет. Но стоило признать, ведомый благородной целью спасения целого царства, он рассчитывал на более радушную встречу.

Он вдруг зевнул, да так, что челюсти едва не свело.

Это не осталось незамеченным. Леня, с громким стуком поставив на стол кружку, кивнул Воробушку:

– Отведи его в светелку, пусть поспит с дороги. Утро вечера мудренее.

Рыжий мальчик вскочил из-за стола, подбежал к Ивану и взял у него пустую тарелку со словами:

– Пойдем, я покажу, где умыться.

Приведя себя немного в порядок, Иван вслед за Воробушком поднялся из сеней в небольшую чистую светелку. В дальнем углу здесь стоял сундук и были сложены несколько мешков, а рядом с красным окном лежала куча сена.

– Мы тут иногда спим летом, когда очень жарко, – пояснил Воробушек, пропуская Ивана в глубь комнатки. Помявшись, он, отведя глаза, добавил: – Леня наверняка в сенях ляжет, так что ты, ну…

– Я не сбегу, – сказал Иван, стараясь не показать раздражения. Он видел, как мальчику неловко это говорить, Воробушек явно был не в восторге от настороженного и даже в каком-то смысле грубого отношения старшего товарища, но перечить ему не смел. Иван это понимал и его не винил.

– Да ты и не сможешь. Просто Леня и так сердит, не надо, чтоб он совсем на тебя ополчился… Ну, спокойной ночи! – бросил на прощанье Воробушек и убежал прежде, чем Иван успел спросить, почему он не смог бы отсюда сбежать.

Усмехнувшись столь емкому прозвищу – имени? – рыжего мальчика, порхающего из одного места в другое и ни минуты, похоже, не способного усидеть спокойно, Иван приставил к стене прихваченный из чулана короб и, схватив охапку сена, устроил себе лежбище под окном.

«Утро вечера мудренее», – подумал он, устраиваясь, хотя ему и было немного досадно повторять за негостеприимным богатырем.

Но Иван на самом деле так устал и вымотался, что мысли текли медленно, как кисель, и требовали крепкого кнута для разгона. Еще раз сладко зевнув, он глянул на висящую в окне половинку луны посреди знакомых с раннего детства звезд. Если бы не непривычные звуки, доносящиеся снизу, и не щекочущий грудь мешочек с волшебными желудями под рубахой, он почти мог представить, что лежит в горнице родной избы.

Вздохнув, он закрыл слипающиеся глаза и провалился в сон.