Они проговорили почти до рассвета. Аксинья, как быстро понял Иван, знала действительно много, но, к сожалению, мало что конкретного, в основном домыслы и размытые за многие пересказы предания, а потому поведала ему сразу обо всем, заставляя снова и снова повторять важные правила, без соблюдения которых его действительно могла ждать смерть.

Наконец, когда небо на востоке начало бледнеть, Иван, размяв затекшие за ночь ноги и похлопав себя по щекам, разгоняя сонную кровь, первым вышел за дверцу горницы на чердак. Сени внизу были темны, и он, кивнув Аксинье, прокрался по ступенькам вниз. Служанку, снова укутавшуюся в платок, он совершенно не слышал, лишь каким-то чутьем знал, что она следует за ним. В сенях она напоследок глянула на него и, приоткрыв входную дверь, бесшумно, как видение, выскользнула на крыльцо.

Иван несколько мгновений смотрел на закрывшуюся дверь, уставший, но в то же время страшно взволнованный предстоящим большим делом, от которого зависели не только жизни его родных, но и все царство. Но шальная отвага и жажда проявить себя, подстегиваемая свойственной юности слепой верой, что ему все по плечу, притушили страх. Ему не терпелось действовать.

Открыв дверь в комнату, Иван замер на пороге. Федор сидел за столом, подперев голову обеими руками, и, судя по тихому сопению, так и спал, неудобно скорчившись.

Иван, наверное, впервые за последние два года как следует присмотрелся к старшему брату, и у него защипало в носу. Перемены в Федоре были заметны невооруженным глазом: когда-то крепкий калачик из-за горя, навалившихся житейских трудностей, скудной пищи и забот о слегшей матери быстро превратился в поджарого парня с потухшими темными глазами. Но Павел как был широкоплечим богатырем, так им и остался, разве что рубахи все стали чуть свободнее в груди. Но сейчас Иван ясно видел в светлых, как у него самого, волосах брата серебряные нити, переливающиеся в сумерках от каждого покачивания головы на вдохе и выдохе. Да и сами волосы, когда-то горящие золотым огнем, потускнели и поникли, а запущенные в пряди пальцы были почти черными от загара и въевшейся в кожу и ногти грязи. И крови – Павла до сих пор зазывали в дружинники, но, как бы трудно им ни было, брат не смог переступить через себя и пойти под командование убийц отца, в итоге подался в охотники, а позже и Федор начал с ним ходить, потому что жалких медяков, положенных помощнику боярского казначея, ни на что толком не хватало. Иван знал, что, если брат поднимет голову, то он увидит вокруг его глаз и в уголках рта тонкие морщины, прибавляющие двадцатитрехлетнему молодцу с десяток годков.

И все это тоже было ценой за будущее воцарение Змея, с наступлением которого станет еще хуже.

Иван прошел в комнату и опустился на табурет напротив брата. Потревоженный дрожью стола, Павел с всхрапом встрепенулся, вскинул голову и сонно заморгал.

– Ваня?..

Вид младшего брата мигом его пробудил, и Павел потряс головой, смахнул с лица волосы и глянул уже более осмысленно.

– Ваня, ночью приходил Радимир…

– Я знаю, Паш, – перебил Иван. – Я все знаю. – Сглотнув поднявшийся к горлу комок стыда за свою безответственность и страха за родных, он посмотрел встревоженно хмурящемуся брату в глаза и честно признался: – Мне нужна твоя помощь, Паш.

Павел повел из стороны в сторону нижней челюстью, будто пережевывал рвущиеся с языка в горячке слова, после чего, шумно выдохнув носом, проницательно сощурился.

– Что ты задумал?

Павел выслушал Ивана где-то до середины, потом прервал и отправился в главную избу за Федором, буркнув: «Без него мы вдвоем ничего не решим».

Среднего брата пришлось буквально тащить, таким он был заспанным, но, умывшись холодной водой и глотнув кваса из кадки, он встряхнулся и стал более-менее похож на человека. И чем дольше распинался Иван, тем сильнее Федор мрачнел.

Когда рассказ дошел до части, в которой они с Аксиньей просидели почти всю ночь в горнице, обсуждая волшебные дела, старшие братья переглянулись и как один покачали головами, но смолчали. Иван пропустил объяснения служанки, помня, что не получал от нее разрешения пересказывать их кому бы то еще, и сразу перешел к своей задумке.

– Вам придется пойти к главному гридю и выпросить у него помилование взамен на мою жизнь, – сказал Иван, глядя по очереди в глаза Павлу и Федору. – Скажете ему, что сил больше нет терпеть мои выходки, и чтобы искупить вину перед государем за такого нерадивого брата и сына, вы возьмете дело в свои руки. Будто бы уведете меня в лес под предлогом помочь вам в охоте, благо вас все знают, разрешение на выход за стену у вас имеется, и там лично меня убьете.

Павел и Федор угрюмо насупились, став похожими на уморенных жизнью мужичков. Иван видел, что им очень хочется возразить, но никто из них не видел иного выхода из сложившегося положения.

– Не нравится мне это, – наконец глухо вымолвил Павел. – А если я вместо?..

Но Иван замотал головой:

– За вами и матушкой придут из-за меня! Я должен уйти, так или иначе. Оставшись в городе, я всех вас под смерть подведу!

На шее Павла заходили желваки, но больше он ничего не сказал. Федор же, потерев лоб, тяжело поднялся из-за стола со словами:

– Радимира просить подсобить нельзя, только подставим его. А одними красивыми словами его воеводу умаслить не выйдет.

Он ушел в красный угол, и Иван уже испугался, что брат снимет с полки старинную бабушкину икону, но Федор, потоптавшись по половицам, как-то по-особенному нажал пяткой на одну из них, и та приподнялась, явив тайник в полу. Павел с Иваном изумленно переглянулись.

– И почему я об этом ничего не знаю? – нахмурился Павел.

– Потому что я сам знать не знал, пока отца случайно не застал, – невозмутимо отозвался Федор, доставая из тайника пыльный кошель. – Он с меня слово взял, что я забуду о нем, пока не станет совсем худо.

Вернув половицу на место, он бросил зазвеневший мешочек на стол перед Павлом и с отвращением скривился:

– Надеюсь, этого хватит, чтобы выкупить нам право на убийство младшего брата.

К счастью, трех золотых самородков из пыльного кошеля оказалось достаточно, чтобы заплывшие глазки разжиревшего не в меру за последние два года главного дружинника, отвечающего за охрану крепостной стены, окончательно замаслились. Он даже не дослушал Павла, со срывающейся хрипотцой просящего о милости «собственными руками расплатиться за позор рода и избавиться от нахлебника, содержать коего уже сил никаких нет», просто схватил опухшей дланью мешочек и бросил взамен полоску бересты, разрешающую выход из города. Дежурный у ворот гридь, когда Иван предъявил ему бересту, сначала недоуменно на нее воззрился, а затем не сдержал презрительного смешка. Остальных пропускали по спискам и наличию медного жетона с печатью главного дружинника. А эти берестяные обрывки, учитывая, что сейчас по всему Беловодью орудовали разбойники Змея, обычно приравнивались к пропуску в мир иной.

Выйдя из южных ворот, три брата спустились до развилки, где дорога тянулась дальше до торгового тракта, а отходящая от нее тропа влево вела к окраинам леса, что простирался почти до самых западных границ Беловодья.

Братья, несмотря на усталость после бессонной ночи, шли быстро: за всеми разговорами и приготовлениями солнце успело подняться и начало припекать. Иван, смахнув с висков капли пота, обернулся на Бряжск. Он еще помнил, когда, возвращаясь с братьями и отцом с очередным обозом, ловил себя на том, что при виде его светлых стен, куполов церквей и высоких крыш царского дворца рука будто сама собой тянулась к сердцу, пускающемуся в радостный бой. Сейчас же, несмотря на ясный день, город будто покрывала неуловимая глазу, но видимая душой темная завеса. Или дело было в бесчисленных воронах, кружащих над его улицами.

Зайдя в лес, Павел почти сразу сошел с тропы и повел братьев одному ему известными путями вглубь, где у него были расставлены силки. В одной из петель обнаружился молодой фазан, полузадушенный в бесплодных попытках вырваться. Павел быстро скрутил измученной птице шею и, достав нож, отрубил ей голову. Иван, сняв с плеч берестяной короб, стянул с себя льняную рубаху и отдал старшему брату, и пока тот дырявил ее в районе груди, достал из-под завернутого в полотенце калача новую рубаху.

Федор, слегка позеленев, повернулся спиной к старшему брату, для пущей убедительности поливавшему продырявленную рубаху свежей птичьей кровью, и посмотрел на Ивана.

– Ты уверен, Вань?

У Ивана перехватило в горле. Все произошло так быстро, а принимать решения и действовать пришлось еще быстрее, что у него не осталось времени на переживания, но теперь они навалились на него, и каждое было подобно пудовой гире. Страх неизвестного, предвкушение волшебных приключений, тревога за родных и любимый город, грезы о великом триумфе, неуверенность в собственных силах, жажда отомстить – все это и многое другое мешалось внутри, бросая его то в жар, то в холод.

Но Иван знал, что не мог показать слабину сейчас, не на глазах братьев, которые и без того за это утро, казалось, состарились лет на двадцать. Поэтому он стиснул зубы и кивнул.

Губы Федора дрогнули, и он быстро заморгал. Крепко обняв Ивана – у того мурашки побежали по коже от внезапного осознания, что он незаметно для себя успел перерасти брата на целую голову, – Федор шепнул ему:

– Увидимся через четыре дня.

Иван смог лишь кивнуть.

Федор, отпустив его, сделал шаг в сторону, уступая место Павлу. Тот схватил Ивана сзади за шею и притянул к себе, так что они соприкоснулись лбами. Иван с каким-то щемящим облегчением отметил, что для этого Павлу пришлось наклониться, хотя и немного.

– Возвращайся, слышишь? – глухо зашептал брат. – Даже если не получится, даже если что-то не заладится, просто возвращайся. Мы что-нибудь придумаем, слышишь меня?

Не дожидаясь ответа, Павел стиснул его своими богатырскими ручищами до треска в ребрах. Но Иван даже не пискнул, только так же крепко обнял старшего брата в ответ.

После ухода братьев Иван недолго посидел на поваленной липе, слушая щебетание птиц и щурясь на мерцание солнечных лучей в листве. С ним всегда было так: когда приходила пора действовать, в нем будто закрывались невидимые двери, запирая все лишние эмоции и оставляя непоколебимое спокойствие и кристальную ясность. За это его особенно ценили ребята из бунтарской шайки: Иван на вылазках всегда был собран, и это усмиряло волнение остальных. Уже после, вернувшись домой и оставшись наедине, Иван часто просиживал часами в углу, дрожа до перестука зубов от накопленного страха, разом рвущегося наружу.

Но прежде чем дать себе слабину, ему предстояла работа.

Вдохнув полной грудью, он встал, отряхнул штаны от древесной трухи, забросил за спину короб и решительно зашагал в глубь леса.

Конечно, Иван и раньше в него выбирался, еще мальчишкой в компании такой же детворы убегал сюда вопреки строгим родительским запретам и страшным историям о бородатом хозяине чащи лешем, раздирающем на кусочки нарушителей, о хитрой Бабе-яге, кушающей детишек на ужин, о зубастом сером волке, который будет только рад впиться клыками в нежную ребячью плоть. По правде говоря, все эти сказки, что должны были отвадить несмышленых детей от прогулок по лесу, где и знающему взрослому ничего не стоит сгинуть, лишь распаляли любопытство маленького Вани, мечтающего собственными глазами увидеть русалок, поймать жар-птицу и сразиться с Соловьем-разбойником.

Но какими бы бесстрашными они ни были в детстве, всякий из них знал о той особой границе, после которой окраинный лес со всеми его привычными опасностями сменялся настоящей глубинной чащобой, куда никто и никогда не ступал.

Именно у нее Иван и остановился и посмотрел сначала влево, затем вправо. Деление было настолько явным, что дух захватывало: с одной стороны – обычные залитые солнцем березы, ели и липы, между которыми порхали птички и бабочки, жужжали мушки и бегали по своим делам мелкие грызуны; с другой – неровный строй корявых деревьев, как часовые ограждающих дремучую чащу, где перевитые ветви почти не пропускали свет, а земли не разглядеть за густыми зарослями кустарника и высокой травы.

Иван помнил, как много раз в детстве доходил досюда и… всегда отворачивал. Будто чей-то неслышный окрик гнал назад, будто чья-то бестелесная рука толкала прочь.

И сейчас он чувствовал в груди необъяснимую сковывающую тяжесть, словно сердце натолкнулось на пружинистую преграду, не пускающую его дальше. Но сегодня он не был настроен слушаться чутья, разыгравшегося под упреждающую дудку запретной чащобы.

В памяти зазвучало одно из первых наставлений Аксиньи:

«Лес заколдован отторгать чужаков, но ты сопротивляйся. Перебори и зайди, ты должен бросить ему вызов, заявить о себе, привлечь его внимание».

Сжав кулаки, Иван покрутил головой, разминая шею, как перед настоящей дракой, и, задержав дыхание, шагнул между двумя старыми березами, столь густо заросшими мхом, что не разглядеть белизну толстых стволов.

Всего один шаг, но он будто оказался в совершенно ином лесу: щебет и стрекотание оборвались, шелест листьев на мягком ветру тоже стих. В ушах зазвенело от давящей тишины, подобной той, что опускается порой перед разрушительной бурей, когда мир словно обмирает в предчувствии страшной опасности.

Иван, сглотнув, медленно выдохнул ртом и втянул носом воздух, пахнущий гниющей листвой и влагой. Продираясь сквозь цепкие кусты, он морщился от треска, звучащего в настороженно притихшем лесу громовым набатом, оповещающим всю округу о незваном госте. Но Иван упорно шел дальше, выискивая глазами подобие звериных троп, чтобы хоть как-то облегчить себе продвижение.

«Найди какой-нибудь ягодный куст или орешник, коренья – в общем, что бы лес тебе ни предложил, прими это с благодарностью, но жизнь ни в коем случае не отнимай, кто бы тебе на глаза ни попался. Своего тоже ничего не ешь, только воду из меха пей. Будь готов, что на поиски уйдет время, не спеши, просто иди вперед, это тоже часть проверки твоих намерений, что ты не желаешь лесным обитателям зла. А отведав угощение, оставь рядом в благодарность краюшку хлеба. И так три раза».

Постепенно удушающая пелена рассеялась, и до слуха Ивана начал доноситься шорох, поскрипывание веток, чириканье и писк. Но ощущение, что за ним пристально наблюдают, без враждебности, но с осторожностью, не ослабевало, и под взглядом этих неуловимых глаз у Ивана волосы на затылке шевелились.

Помня уроки Аксиньи, он не останавливался и шагал в ровном темпе куда глаза глядят. В какой-то момент сбоку раздался громкий шелест, и Иван резко повернулся в ту сторону. Из куста выскочил бурый заяц и оцепенело застыл при виде человека. Иван тоже не шевелился, памятуя о наказе не обижать лесных обитателей. Наконец заяц вздрогнул и метнулся стрелой в соседний куст, только пушистый хвостик мелькнул на прощанье.

Но едва Иван собрался зашагать дальше, как уже с другого боку что-то громко затрещало. Развернувшись, он увидел устраивающегося на толстой ветви осины крупного орла. Иван растерянно моргнул, не ожидая увидеть в глухом лесу степного владыку неба. Орел, встряхнув массивными крыльями, уставился на него, не мигая, затем медленно повернул голову вправо и снова посмотрел на Ивана.

Поколебавшись пару мгновений, Иван, не сводя глаз с коричневой птицы и стараясь не поворачиваться к ней спиной, пошел в указанном направлении. Лишь когда орла стало не видно за деревьями, он выдохнул и, покачав головой, посмотрел вверх. Судя по едва пробивающимся сквозь густые кроны лучам, солнце успело перемахнуть зенит.

Освежив горло теплой водой из меха, Иван уже хотел пойти дальше, когда глаз зацепился за что-то красное. Приглядевшись, он различил в траве две маленькие землянички, покачивающиеся на тонких стебельках.

Глянув по сторонам, он осторожно сорвал ягоды и бросил в рот. По языку разлился кисло-сладкий сок. Достав из короба калач, Иван развернул полотенце, оторвал краюшку, положил на землю и поклонился в глубь леса со словами:

– Спасибо за угощение.

И пошел дальше, не оборачиваясь. Но уже шагов через тридцать его взгляд наткнулся на приземистый куст орешника. Плодов на нем было совсем немного, да и то мелких и невкусных, но Иван вида не подал и повторил ритуал.

Но третье обещанное Аксиньей угощение леса искать пришлось долго. Судя по сгущающимся теням, солнце начало клониться к закату, воды в мехе оставалось на пару глотков, ноги после бессонной ночи и целого дня ходьбы без привалов по негостеприимной чащобе ныли и одеревенели от усталости. В какой-то момент, запнувшись о спрятавшийся в траве корень, Иван рухнул на четвереньки, едва успев подставить руки. Скрипнув зубами от боли и досады, он присел на колени, отряхнул ладони и замер, услышав знакомый клекот. Медленно подняв голову, он встретился взглядом с темными в желтом обрамлении глазами еще одного неожиданного в гиблом лесу гостя – быстрокрылого сокола. Гордо нахохлив светлую грудь над пестрым животом, хищная птица оценивающе рассматривала его с высокой ветви ели, корябая кору мощными когтями.

Внезапно сокол с громким кличем спрыгнул, ушел в крутой поворот вправо и, скользнув между ветвями, рассек крону, как заточенное лезвие.

Иван после недолгого колебания поднялся, отряхнул колени и тоже свернул вправо. Обходя толстый ствол старого ясеня, он едва не шагнул в куст со знакомыми широкими листьями с зазубренными краями, за которыми прятались целые горсти крупной черной смородины. Судя по объеденным кистям и поклеванным ягодам, многие лесные обитатели с удовольствием ими лакомились.

Иван про себя цокнул языком: он как раз черную смородину недолюбливал. Но нарвал с ладонь ягод и съел, запив терпкую мякоть последними глотками воды.

Затем он ненадолго привалился к ясеню и прикрыл глаза, позволив себе долгожданную передышку.

В лесу снова стало тихо, но Ивану не было страшно. Казалось, он начал понимать настроение этого огромного живого царства, и сейчас на место былой настороженности пришло любопытство. Лес признал его за честного гостя и теперь был готов слушать, с чем он к нему пожаловал.

«Расскажи, зачем ты пришел. Без утайки, во всех подробностях поведай о своих бедах, своих страхах, своих мечтах, чего ты хочешь добиться, на что надеешься и во имя чего ищешь силы. С этого момента лишь от твоих слов, твоей искренности будет зависеть, внемлет тебе лес или отправит восвояси».

Вдохнув влажного трухлявого запаха потрескавшейся коры, Иван оттолкнулся от ствола и пошел дальше. Он не знал, с чего начать, но слова полились сами собой, как прорвавшая запруду река. Он шел вперед, не разбирая дороги, но при этом удивительным образом ни разу не запнулся, несмотря на прикрывшее землю одеяло из плотных теней, и без конца говорил: о своем детстве в славном городе Бряжске на берегу красавицы Белицы, о своей семье уважаемых купцов в третьем поколении, о любимом отце, убитом жестоким разбойником, просто потому что тот посмел встать на защиту неразумного сына. О войске вероломного Змея, начавшего с грабежей торговых обозов, а теперь грозящего залить кровью город, почерневший под гнетом его ставленников, как от смертельной заразы. О своих братьях, перебивающихся мелкими заработками, потому что им отказали в деле всей их жизни, и о сломленной горем и страхом за сыновей матушке, забывшей, когда в последний раз надолго выходила из дому. О своих друзьях, с кем он вырос и которые немедля вызвались помочь ему отомстить предателям простого народа, не подозревая, какие беды они навлекут не только на себя, но и на всех своих родных.

Об Аксинье, такой сильной и одновременно хрупкой, со светлыми, как льдинки, но такими теплыми глазами, отважившейся поделиться с ним великим тайным знанием, чтобы дать ему и всему Беловодью шанс отвратить злой рок в лице Змея и его убийц.

– А ведь ее тоже убьют, – внезапно осенило Ивана. Он уже не особо следил, что именно говорит, и просто озвучивал все приходящие в голову мысли. – Она не даст свою царевну в обиду, обязательно что-нибудь сделает со Змеем, и ее убьют.

Сердце при этих словах ухнуло камнем в живот, и Иван задохнулся от страха и гнева. Он должен спасти Аксинью, спасти братьев и мать, спасти друзей, спасти Бряжск…

Вдруг перед лицом что-то пронеслось, и Иван едва успел отшатнуться посреди шага. Какая-то маленькая птичка – зяблик? воробей? – в темноте было не разглядеть – порхала вокруг его головы.

– Эй, а ну прочь! – возмутился Иван, прикрываясь рукой.

Но настырная птица, зависнув на секунду в воздухе, снова спикировала на него, вынудив Ивана развернуться. Чиркнув его по щеке кончиком крыла, птица с громким чириканьем унеслась дальше и уже больше не вернулась.

А Иван, разинув рот, уставился во все глаза на проглядывающую между деревьями небольшую поляну, которой еще несколько мгновений назад там не было. На ее краю рос огромный дуб с вспученной волнами от старости корой, с торчащими тут и там из земли корнями, каждый толщиной с мужское бедро, и странной кроной, поделенной пополам, будто дерево, еще саженцем, треснуло сверху и получившиеся половинки так и продолжили расти в разные стороны друг от друга.

Не отнимая от него завороженного взгляда, Иван незаметно для себя пересек поляну. И лишь громкое уханье посреди притихшей чащи заставило его от неожиданности подпрыгнуть. Шумно взмахнув крыльями, точно посередине между двумя дубовыми ветвями опустился огромный коричневый филин с красно-оранжевыми глазами, горящими, как только что вытащенные из костра угли.

Неуютно сглотнув под его немигающим изучающим взором, Иван поднял глаза к проглядывающему над поляной небу. К счастью, оно не успело окончательно стемнеть, и по более светлому оттенку справа он определил, что именно там был запад.

«Ты этот дуб сразу узнаешь, он не похож ни на какой другой. Одна его ветвь указывает на восток, другая – на запад, и тебе ни в коем случае нельзя их перепутать. На каждой ветви растет по три желудя. Желуди с западной ветви на Той Стороне засветятся серебром, а желуди с восточной – золотом. Они, как якорь, помогут тебе удержаться на Той Стороне, ибо наш человек там – гость незваный, и Та Сторона отторгает нас, как стая отторгает белую ворону, не признавая ее за свою. Помни, тебе нужны желуди с восточной ветви, ибо с каждым таким желудем один день в нашем мире на той Стороне растянется до целого года, а с западной – сократится до одного часа. Поэтому с желудями с восточной ветви у тебя будет достаточно времени, чтобы обрести силу и, вернувшись, разгромить Змея с его войском до того, как он вступит в Бряжск. Только не ошибись с ветвью».

Еще раз глянув в огненные глаза филина, Иван подошел к левой ветви дуба. Пришлось повозиться, чтобы найти прятавшиеся за большими листьями три маленьких, не больше подушечки мизинца, желудя. Положив их в заранее приготовленный мешочек, он обвязал горловину шнурком и повесил на шею, спрятав под рубахой.

Затем, набрав на прощанье полной грудью воздуха родного мира, Иван шагнул под восточную ветку. Лишь отойдя на несколько шагов в глубь леса, он обернулся, но дуба и поляны позади уже не было, а из мешочка, что он на всякий случай слегка растянул, ему в лицо пролился золотой свет.