Иван осторожно выглянул за край крыши и, убедившись, что патрульный дружинник скрылся из виду, спрыгнул на мостовую. Деревянные плахи слегка прогнулись под его весом, но не издали ни звука.

Ночь опустилась на Бряжск, безоблачная и теплая. Два года назад в этот час на его улицах, особенно вблизи торговища и домов зажиточных ремесленников, еще царило бы оживление, но сейчас с наступлением сумерек никому не хотелось жечь масло и свечи, ставшие непомерно дорогими, да и настроения в городе были слишком угрюмыми и подавленными, чтобы ходить по гостям и веселиться под открытым небом.

Иван, с одной стороны, тосковал по прежнему Бряжску, с другой же – густые тени служили ему и его верным приятелям серьезным подспорьем в их подпольной борьбе против новых бесчеловечных порядков и предателей простого народа. У него были большие планы, как заставить страдать этих бездушных бояр, продажных чинов и подручных проклятого Змея, и тогда вчерашнее опустошение складов Федотова покажется им невинной забавой.

Свернув за угол на протоптанную между соседскими заборами дорожку, он юркнул в калитку и прокрался к крыльцу крепкой двухэтажной избы, срубленной еще его дедом Енисеем, тоже купцом, но в свободное время не чуравшимся любой тяжелой работы, особенно если надо было бревна потягать да что-нибудь постругать. Но тихий разговор, доносящийся из дальнего угла двора, заставил его замереть и обратиться в слух.

Иван быстро распознал голоса братьев и глухие раскаты Радимира и невольно поморщился.

После прихода в Бряжск людей Змея все обозные дружины расформировали за ненадобностью: теперь торговцев, число которых при новых порядках заметно сократилось, сопровождали – и обдирали – змейщики. Многие тогда перешли в царскую дружину и теперь патрулировали улицы и крепостную стену, став, по сути своей, тюремщиками горожан. Когда Иван впервые увидел на руках Радимира царские наручи, то едва не кинулся на него прямо посреди торговища, благо шедший рядом Павел успел схватить его сзади за воротник, оттащил в закуток и надрал от души уши: Радимиру нужно было содержать жену с маленькой дочкой да пожилых родителей, тут уж не до благородных порывов. Но Иван по юной горячности и обидчивости еще долго избегал старого друга семьи, которым когда-то так восхищался, пока в одну из своих самых первых вылазок в барский дом за собранным накануне непомерным оброком, уже выскользнув за ворота, не встретился взглядом с Радимиром, патрулировавшим соседнюю улицу. К тому моменту по городу уже поползли слухи о загадочных воришках, раздающих добытое богатство и съестное голодающим беднякам, и Иван внутренне похолодел, приготовившись услышать богатырский клич, что созовет дружинников со всей округи. Но Радимир, не меняясь в лице, просто отвернулся и пошел дальше, будто ничего не видел. Позже он не раз выручал Ивана и его друзей, отпуская их, не ловя, и даже, заходя по старой памяти в гости, за разговорами о том да сем как бы невзначай бросал намеки, у какого барина или чина и когда именно можно будет чем-то стоящим поживиться.

Иван, предположив, что неожиданный визит дружинника связан с крайне наглой даже по их меркам вылазкой на склад Федотова, уже собрался попятиться, чтобы не слушать упреков, что они слишком много на себя берут и обязательно попадутся, если не будут осторожнее. Но тут невнятное бормотание на три голоса прервал едва не ушедший в поросячий визг возглас Федора:

– Что значит «казнить всю семью»?!

Вздрогнув, Иван припал к земле и едва ли не ползком добрался до угла избы, чтобы не упускать больше ни единого слова.

Радимир, стоящий с братьями под старой, уже почти не плодоносящей яблоней, зашипел на Федора, после чего раздраженно дернул себя за бороду. В темноте Иван не мог разглядеть выражений лиц ни его, ни братьев, но по их напряженным плечам и тому, как Федор выкручивал себе руки в запястьях, было очевидно, что разговор был нелегким.

– Государь так сказал, – тяжело вздохнув, убито прогудел Радимир, – что отныне все, кто будет на него роптать и сопротивляться приказам, будут казнены. А до того подручные Змея, когда он через пять дней прибудет на свадьбу с царевной, казнят всех подозреваемых в бунтарстве вместе с родными, чтобы другим неповадно было.

– Но это же… – начал Павел, но не договорил.

Радимир кивнул и сокрушенно покачал головой.

– Я не знаю, о чем он думает. Даже не так: я не знаю, о чем думает этот змейский крысеныш Тихон, нашептавший ему на ухо такую подлость. Резать целые семьи от мала до велика из-за одних подозрений, без суда, просто потому, что кто-то на кого-то пальцем укажет? И ведь это будет только начало, потом же все друг на друга начнут поклеп наводить по первой же обиде, чтоб того казнили, а им все барыши! Это безумие, – простонал он.

Иван не верил своим ушам. Царь велел всех подозреваемых в бунтарстве казнить вместе с родными? Но… как он мог? Иван, конечно, понимал, что рискует, когда вместе с верными друзьями-ровесниками решил всеми способами противостоять гнету хлынувших в Бряжск разбойников и соблазненных легким обогащением бояр, но у него и в мыслях не было, что из-за его выходок мог пострадать кто-то еще кроме него самого. А теперь царь казнит его братьев? Его захворавшую сердцем мать, слегшую после убийства мужа и редко теперь находящую в себе силы подняться надолго с печи?

От ужаса он не мог пошевелиться. Что же теперь делать? Предупредить своих и самому затаиться? А какой смысл? Иван знал, что его давно подозревали, просто руки никак не доходили, а особо горячим и скорым на расправу дружинникам – не без подсказок Радимира – он старательно не попадался на глаза. Бежать-сдаваться? А это что-то изменит? Убережет родных? Но надолго ли, если царь не изменит свою жестокую волю?

Но если ему удастся выиграть отсрочку для братьев и матери, неважно, сколь долгую, – на год, месяц или несколько дней…

Не чуя собственного сердца, обмершего в страшном предчувствии, Иван тихонько попятился, не желая привлекать внимание Павла и Федора. Потому что они попытаются его остановить, убедить, что они что-нибудь придумают, защитят его и семью…

На левое плечо мягко легла чья-то ладонь, и он резко развернулся, рука метнулась к ножу на поясе, но запястье перехватили тонкие, цепкие пальцы. Приоткрывшийся рот зажала узкая ладонь, и Иван встретился с удивительно светлыми глазами, в чьих черных зрачках отражались щедро рассыпанные по небу звезды.

Иван сглотнул. Два года прошло с тех пор, как он в последний раз видел личную служанку царевны, но тотчас узнал, хотя ее лицо вытянулось, подбородок чуть заострился, но слегка вздернутый носик и широкий лоб остались прежними. Как и пристальный, ничего не упускающий взгляд.

– Иван, – бесшумно, одними губами произнесла Аксинья и после недолгого колебания разжала пальцы вокруг его запястья и медленно отняла ладонь от его рта.

Иван невольно облизнул потрескавшиеся от солнца губы. Аксинья слегка наклонилась вбок, прислушиваясь к разговору братьев и Радимира, и снова посмотрела на Ивана.

– Иван, – повторила она едва слышным шепотом, не громче шелеста травы. – Нам нужно поговорить, где нас не услышат. Это очень важно.

Под пронизывающим взглядом глаз-льдинок Иван только и смог, что кивнуть. Прикинув, где в такое время их не потревожат, он указал на два маленьких окошка над воротами, между основной избой и более новой, срубленной дедом Енисеем, когда Макар только женился. Сейчас там жили Павел с Иваном, Федор остался в главной помогать матери, а горница между избами служила кладовой для товаров, что Енисей и Макар не сразу сносили на торги, но сейчас там уже не осталось ничего, кроме пыли да соломы. И Иван знал по опыту, что если сильно не шуметь, то на первых этажах обеих изб никто и не догадается, что в горнице кто-то есть.

Аксинья, проследив взглядом за его пальцем, кивнула, и Иван повел ее вдоль стены назад, к крыльцу боковой избы. Зайдя в небольшие сени, они поднялись по лестнице на чердак, и Иван, пригнувшись, первым зашел в небольшую темную комнату. Впустив Аксинью, он осторожно закрыл за собой низкую дверь и повернулся к неожиданной гостье, отмечая ее черное, не сковывающее движений одеяние, и темно-серый платок, что она сейчас смахнула с головы на плечи.

Иван, в памяти которого пробудились материнские наставления о важности гостеприимства, сделал приглашающий жест, и Аксинья послушно опустилась на кучу сена. Сам Иван, внезапно засмущавшись, потирая горящую шею, сел прямо на шершавые доски пола.

– О чем… – Его голос сорвался в хрип, и, кашлянув, Иван попробовал заново: – О чем ты хотела поговорить?

Аксинья недолго помолчала, невидяще водя глазами по сторонам, будто подбирала слова, затем, тихонько вздохнув, посмотрела на Ивана.

– Я знаю, что ты борешься со ставленниками Змея.

Это не было вопросом, и Иван промолчал. В другой день он бы, наверное, принялся отнекиваться, но после откровений Радимира стало не до того.

– Через пять… нет, уже, считай, через четыре дня Змей войдет в Бряжск, – продолжила Аксинья, – со своими разбойниками. А после свадьбы…

У Ивана, который мог думать только о будущих преследованиях бунтовщиков и казнях всех неугодных царю, при этих словах невольно вырвалось:

– Да, царь же ему Елену в жены отдать собрался…

Аксинья, сбившись, моргнула и, потупившись, заткнула за ухо выбившуюся из косы прядь.

– Да, они должны сыграть свадьбу с барышней. – Она снова глянула на него. – А затем Змей обещал расправиться с бунтовщиками и их родными, чтобы преподать урок всем остальным. Мы должны этому помешать, иначе Бряжску… нет, всему Беловодью придет конец.

Иван раздраженно взлохматил волосы на затылке.

– Я уже знаю об этой царской воле казнить отныне всех неугодных.

Аксинья удивленно отшатнулась, но затем в ее глазах вспыхнул огонек понимания и она покосилась в направлении дальнего угла двора.

Ивану не хотелось упоминать имя Радимира, хотя служанка, очевидно, догадалась, кто принес ему эту весть, и он продолжил:

– Но что ты предлагаешь? Как нам этому помешать? Что мы можем против Змея и его разбойников? Убить его втихую? Поднять восстание? Так народ не пойдет против царя, даже предавшего его, пока не станет совсем поздно. – Он горестно махнул рукой. – А к тому моменту меня точно в живых уже не будет.

Аксинья сцепила перед собой руки и втянула носом воздух, собираясь с духом.

– Справиться с одним Змеем – мало, его разбойники обязательно будут мстить за своего атамана.

Иван согласно кивнул, все еще не понимая смысла этого разговора.

– Значит, нужно победить не только его, но и всех его людей, выжечь их как заразу, – холодно отрезала Аксинья, слегка удивив Ивана своей кровожадностью. – Но ты прав, простому человеку это не по силам. Да даже если все Беловодье поднять – оно утонет в крови быстрее, чем мы очистим его от этой разбойничьей скверны. Нужно нечто иное. Нечто такое, что позволило бы справиться с ними малыми силами и не допустив большого числа жертв. Как… – Она быстро глянула на Ивана. – Как по волшебству.

Иван озадаченно сощурился. Звездного и лунного света из маленьких окон едва хватало, чтобы он мог различить очертания фигуры девушки и белки ее глаз, но что-то подсказывало ему, что она не шутила.

– Как… по волшебству? – переспросил он.

Аксинья кивнула.

– Я знаю, как сделать так, чтобы ты – даже, если потребуется, в одиночку – смог справиться со Змеем и всем его войском.

Что-то в ее тоне заставило сердце Ивана сбиться с ритма то ли от страха, то ли от еще плохо понятного предвкушения. Он верил Аксинье не только потому, что ей не было никакого резона придумывать, когда она пеклась о судьбе всего царства и лично своей барышни, но и потому, что Иван накрепко запомнил отцовское наставление, ставшее по злому року одним из последних.

В первый же день отправления царского обоза из Бряжска Макар, заметив плохо скрываемый интерес младшего сына к тихой служанке красавицы царевны, очень серьезно ему сказал:

– Будь с ней осторожен, Ванюша.

Иван тогда недоуменно на него заморгал.

– Почему?

– Не потому, что от нее стоит ждать чего-то плохого, вовсе нет, – поторопился успокоить его Макар. Но затем добавил: – Разве что ты чего дурного на ее барышню удумаешь, тогда берегись, пощады не жди. Я знавал еще ее матушку, когда она служила у покойной государыни. Так вот, сын, их женский род уже многие поколения служит хранителями тайных знаний о великих силах, касаться которых несведущему человеку не следует, большой бедой может обернуться.

– Но ты сказал, что она не плохая, – нахмурился Иван.

– А силы эти не плохи и не хороши, – кивнул Макар, – они просто есть. Как солнце, что дарит жизнь, но порой выжигает дотла посевы, как река, что дает нам воду, но может затопить целые города. Великие силы на то и великие, что им невдомек такие мелочи, как наши, людские понятия о добре и зле. Так и знания о них не плохи и не хороши сами по себе, а вот кто как их применяет… Ну да за Аксинью я в этом смысле спокоен, матушка хоть и рано ее оставила, успела воспитать достойную преемницу рода, сердечко у девоньки в правильном месте. Но такие знания, Ванюша, это очень тяжелый и опасный груз, поэтому я и говорю тебе сейчас, чтобы ты трижды подумал, прежде чем дружить с Аксиньей. Друг всегда возьмет на себя часть ноши друга, но мало у кого не подломятся ноги даже под частью той ноши, что определена ей по рождению.

Иван тогда, раздумывая над отцовскими словами, все смотрел на скрытые рукавами сарафана худые плечи девочки с глазами-льдинками, и до того они казались ему хрупкими, что у него сердце щемило от мысли, что их оттягивала невыносимая ноша тайного знания, с которым она даже не могла ни с кем поделиться.

К тому же то, как она совершенно бесшумно подобралась к нему со спины, – к нему, весь последний год оттачивающему мастерство незаметности, которое невозможно, если ты сам не способен подмечать малейший шорох и движение воздуха, – многое поведало ему о тайных умениях служанки.

И потому сейчас он ни на секунду не засомневался, что Аксинье действительно известен способ, как ему в одиночку справиться с целым разбойничьим войском. Его больше интересовали более насущные вопросы.

– И мне на это хватит четырех дней? – с сомнением спросил он.

– Трех, – решительно ответила Аксинья. – Нельзя впускать Змея в город, нужно разбить его на подходе.

– Трех дней? – не веря, переспросил Иван. Но, получив утвердительный кивок, он рассеянно запустил пальцы в волосы, быстро прикидывая.

По правде говоря, сейчас ему было уже не до волнения за Бряжск с его жителями и не до жалости к царевне, выдаваемой за проклятого Змея. Все его мысли были о том, как уберечь братьев и мать, чтобы тем не пришлось отвечать за его самовольную борьбу с новыми порядками и разжиревшими на грабеже народа боярами. Даже мечта поквитаться со Змеем и его прихвостнями за убийство отца отошла на десятый план, хотя обещание Аксиньей силы, способной справиться с ними, подкидывало поленья в костерок жажды мести.

– Но тебе придется как-то выбраться из города, – добавила служанка, и впервые в ее голосе зазвучала тревога. – Я не знаю, как это сделать, уж точно не в ближайшее время, а сейчас каждый час на счету.

Иван, в голове которого уже начал созревать план, как убить сразу двух зайцев: и родных обелить, на случай, если задумка Аксиньи по какой-то причине не выгорит, и благополучно по ту сторону крепостной стены оказаться, отмахнулся:

– Это оставь на меня. Что мне потом делать?

Аксинья недолго помолчала, и Иван чувствовал на себе пронизывающий взгляд ее глаз, будто заглядывающих ему в самую душу и высматривающих там, не обманывает ли он и действительно ли достоин доверия.

Наконец она наклонилась вперед, так что между ними осталось не больше полутора пядей, и зашептала:

– Слушай внимательно и, если хочешь жить, накрепко запоминай все, что я тебе скажу…