Как того и пожелала Елена, пир тем вечером закатили, как говорится, на весь мир: столы в главной трапезной ломились от кушаний, медовуха и пиво лились рекой, только успевали чарки наполнять. Царевна особенно следила, чтобы ни один дружинник, ни один слуга, участвовавший в свержении змейщиков, не оказался обделен, и распорядилась снести еды и питья на торговище и ремесленные улицы на радость и благодарность празднующему освобождение народу.

Аксинья, которой было не по статусу сидеть за столом, наблюдала за пирующими, стараясь не показать на лице своих смешанных чувств. Каким бы достойным ни был повод, ей казалось неправильным и неуместным пировать тем, что готовилось во славу того самого Змея, чье пленение теперь так яростно отмечали.

Поведение сидящего во главе царя тоже не радовало: он без конца сетовал, как тяжело ему было эти два года, как жаждал он противиться жестокой воле Тихона и других ставленников разбойничьего атамана, но не смел подвергать опасности простой народ, чья кровь в противном случае бы обязательно пролилась. Словно этот самый народ не страдал и не взывал к своему государю о справедливости все эти два года и словно никто из присутствующих здесь не наблюдал собственными глазами, с какой готовностью Белояр подчинился слову Змея и с какой благодарностью принимал его запятнанные кровью дары, жирея на глазах и телом и душой.

Наблюдать за царевной было не менее горько: Елена принарядилась и приукрасилась как никогда, так что, когда она ступила в трапезную, все разговоры и смех разом стихли и взоры всех обратились к ней в потрясенном оцепенении. Даже Иван, как про себя с тоской отметила Аксинья, слегка разинул рот при ее появлении и вспыхнул до корней волос, когда Елена, просияв ясным солнышком, лебедушкой порхнула к нему и оплела его руку своими.

Теперь они сидели рядышком, и Елена без конца что-то накладывала да подливала Ивану, щебеча и выспрашивая подробности его подвига, отвлекая от разговора с сидящими по другую сторону от него братьями.

– Скажи, суженый мой, в чем же секрет твоей силы? – промурлыкала она, вручая ему вновь наполненную чарку.

Иван, не глядя на нее, быстро отпил, поморщился на медовуху и, отставив чарку подальше от себя, буркнул:

– В венике. – Затем, спохватившись, он кривовато улыбнулся надувшей алые губки царевне и смягчил вырвавшуюся резкость словами: – Нет никакого секрета.

Губы Аксиньи дрогнули, но она тотчас опомнилась и укорила себя: не пристало ей радоваться тому, что Иван досадовал на Елену.

Царевна ненадолго притихла, и Иван отвернулся от нее назад к Федору, который, судя по долетающим до Аксиньи обрывкам, рассказывал ему, скольким бедствующим семьям понадобится помощь, чтобы пережить предстоящую зиму, и чьи крыши нужно срочно подлатать до начала осенних дождей.

Затем он стал строить планы со старшим Павлом о необходимости охоты на разбойников, которые могли, затаившись, остаться в Беловодье после разгрома войска Змея. Слушая их краем уха, Аксинья смотрела, как Елена молча подливает в опустевшую чарку Ивана кваса. Тот вскоре смочил горло и снова вернулся к обсуждению, сколько дружинников ему стоит взять с собой, но вдруг Елена припала к его плечу и спросила, едва не касаясь губами уха Ивана:

– Милый, ну скажи мне, в чем твоя сила?

Павел при этом оборвал себя на полуслове, и они с Федором недоуменно заморгали на царевну. Сам же Иван резко развернулся, выдирая плечо из-под подбородка Елены, и прошипел, едва сдерживая раздражение:

– У быка в рогах! – Прикрыв на секунду глаза, он шумно втянул носом воздух и сказал уже спокойнее: – Барышня, прошу вас, речь идет о судьбе всего царства, не мешайте, пожалуйста.

И он возобновил беседу с братьями.

Аксинье был виден лишь профиль царевны, который на миг исказился в злой гримасе, но, возможно, ей это только почудилось в неровном свете трапезной.

Царевна повернулась лицом к столу и недолго посидела, почти не шевелясь. Затем ее рука медленно вытянулась к еще наполовину полной кружке с квасом Ивана, следом она взяла стоящий рядом кувшин и, хотя Аксинье был виден лишь ее затылок и ниспадающая почти до пола коса, перевитая нитями речного жемчуга, должно быть, наполнила ее, потому что, когда Елена вернула кружку на место, та снова была полна до краев.

Иван, увлеченный разговором, ничего не заметил и глоток за глотком постепенно осушил кружку. Аксинья ожидала, что Елена опять попытается перетянуть на себя его внимание, но та притихла, лишь отщипывала по чуть-чуть от разных яств да поглядывала на своего нареченного.

Аксинья не сразу заметила, как прямая спина Ивана постепенно ссутулилась, будто потеряла стержень, голова закачалась, как горшок на палке, и он начал странно растягивать слова и запинаться.

– Иван? – сквозь шум пира услышала она озадаченный голос Федора. – Что с тобой?

Аксинья уже хотела шагнуть из своей укромной ниши, когда Елена вдруг вскочила и, подхватив Ивана под мышку, с неожиданной для ее хрупкой фигуры силой выдернула его из-за скамьи.

– Ах, я глупая, вместо кваса налила ему медовухи! – засмеялась она колокольчиком, придерживая опасно качнувшегося Ивана. – Как же я так! Но ничего, я отведу его в опочивальню, он поспит, отдохнет, и все пройдет!

– Барышня, давайте мы… – вызвался Павел, привстав.

Но Елена замахала на него свободной рукой.

– Глупости! Кому же, как не мне, его будущей жене, о нем позаботиться? Право, не тревожьтесь за него, пейте и ешьте вволю. Анюта! – окликнула она проходящую мимо служанку. – Еще пива дорогим братьям моего суженого!

– Но он же тяжелый… – попытался возразить Федор.

– Ничего-ничего, он прекрасно дойдет сам, – заверила Елена. И, повернувшись к Ивану, властным тоном отчеканила: – Иван, идем со мной!

Тот медленно моргнул странно потухшими глазами, кивнул и выпрямился, встав прямо и твердо, после чего послушно двинулся за потянувшей его за руку Еленой, даже не попрощавшись с братьями.

Все произошло так быстро, что Аксинья не сразу отмерла, а когда наконец спохватилась и бросилась следом за царевной и Иваном, они уже выходили из трапезной.

– Барышня! – нагнав, схватила Елену за руку Аксинья. – Что вы делаете?! Куда вы с ним одна? Нельзя же!..

– Ксюня! – жестко перебила ее царевна, вырывая руку. – Он мой суженый, так папенька сказал, или ты перечить воле государя надумала?

– Что?.. Нет! Но вы же еще… – обомлев, залепетала Аксинья.

– Мы еще что? Не женаты? – договорила Елена, сердито сощурившись. – Считай, что почти! А потому не тебе разлучать нас! Не смей даже заходить в мою опочивальню!

Все это время Иван стоял рядом с обмякшим лицом, слегка пошатываясь из стороны в сторону. Он и не подумал вмешаться в спор, словно не слышал ни единого слова, и безропотно зашаркал за Еленой, когда та снова быстро зашагала дальше по коридору в сторону своих комнат.

Аксинья смотрела в их удаляющиеся спины, не зная, что и думать. Почему царевна так себя вела? Суженый или нет, но как она могла позвать в свои девичьи комнаты молодого мужчину? Это же уму непостижимо! А Иван? Почему он ни слова против не сказал, это было совершенно на него не похоже! Да и вел он себя не как обычно, а словно и правда тихий пьяный, не отдающий себе отчета и назавтра не помнящий ничего, что он делал накануне. Но Аксинья сама видела, что он весь вечер пил квас, медовухи глотнул лишь в самом начале, а после к той чарке не прикасался. Так что с ним вдруг стало?

Рука Аксиньи метнулась к груди, будто надеясь сдержать растревоженное и рвущееся вслед за Еленой и Иваном сердце. Взращенное еще мамой чутье взывало к действию, к разрешению этой непонятной загадки, от которой по спине пробегал неприятный холодок, но как поступить, если царевна запретила ей заходить в свою опочивальню?

После недолгого колебания Аксинья бесшумно побежала по коридорам, рассеянно отмечая отсутствие караульных дружинников, – все те, кто не отправился в темницу как предатели, сейчас пировали в трапезной. Но сейчас ей было это на руку. Мало кто даже из самых преданных слуг, поколениями служивших во дворце, знал о существовании целой сети тайных проходов, идущих от опочивален членов царской семьи и через которые те могли незаметно выбраться наружу в случае вероломного предательства или внезапного нападения. В одну из таких потайных дверей, сокрытую в темной нише, и устремилась Аксинья.

Не обращая внимания на густую паутину, она поспешила в направлении опочивальни Елены. Если днем в проходах еще можно было что-то разглядеть за счет просачивающегося в щели света, то ночью здесь царил непроницаемый мрак, но Аксинья шла уверенно и быстро, наученная мамой с детства на ощупь и по памяти определять, в какой части дворца находится.

Прокравшись к нужной стене, она присела на корточки и повела пальцами по шершавым бревнам, пока не нащупала потайную створку высотой с полсажени, а посреди нее – холодный медный затвор. Отодвинув его, она прильнула глазами к узкой щели.

Из нее хорошо просматривалась дальняя стена комнаты с большим окном и стоящая сбоку кровать. Елена как раз усаживала на нее Ивана. Царевна не спешила зажечь свечи или лампы, и Аксинья сощурилась, пытаясь разглядеть в тусклом свете месяца выражение ее лица. Иван казался отстраненным и сонно моргал.

– Иван, – резко, без намека на былую нежность, приказала Елена, – расскажи мне, в чем секрет твоей силы.

Иван дернулся от ее тона, зажмурился и потряс головой, будто пытался пробудиться от дурмана, но тщетно.

– Я не… – забормотал он. – Мне нельзя… Нельзя говорить…

– Иван! – прикрикнула Елена, и даже Аксинья вздрогнула, не привыкшая слышать в голосе царевны такие злые, колючие нотки. – Отвечай, в чем секрет твоей силы?!

Иван покачнулся и, морщась как от внутренней борьбы, невнятно буркнул:

– В рубашке.

– В рубашке? – недоверчиво переспросила Елена. – Объясни!

– Это чудесная рубашка, – каким-то нечеловечески ровным голосом ответил Иван. – В ней меня никто и ничто не может ранить.

Аксинья потрясенно распахнула глаза. Так Ивану удалось получить на Той Стороне не только волшебного коня, но и настоящую волшебную вещь? Ей не терпелось расспросить его, как ему это удалось и какие еще чудеса он там пережил.

– Так вот в чем дело, – протянула Елена, задумчиво постукивая пальчиком по подбородку. – И почему же тебе нельзя об этом рассказывать?

Иван качнул головой и ответил тем же бесцветным голосом:

– Потому что только те, кто знает мой секрет, могут ее с меня снять.

– О? – Елена заинтересованно к нему наклонилась. – Так у этой чудесной рубашки есть свои особые правила ношения? Рассказывай!

– В глазах несведущего она видится простой рубахой, но если о ней кому рассказать, этот человек сможет ее с тебя снять. И в ней нельзя купаться, она утянет на дно или лишится своей силы, – тихим речитативом перечислил Иван.

– И все? – переспросила Елена.

– И все, – подтвердил Иван.

– Замечательно. А теперь – спи! – приказала Елена.

И Иван, к немалому изумлению Аксиньи, послушно завалился спиной на кровать и размеренно засопел.

Аксинья нахмурилась. В ее голове заворочалось подозрение, но нет, Елена не могла…

Сама царевна тем временем отошла к окну и распахнула одну ставню.

– Ты здесь? Все слышал? – громко спросила, высунувшись наружу.

Аксинья с ужасом смотрела, как на подоконник из-за второй ставни выпрыгивает крупный ворон. Елена шагнула вбок, освобождая ему место, и птица спрыгнула на пол и… обратилась высоким молодым мужчиной во всем черном, с ножами и кинжалами по всему телу, с коротко стриженными волосами и черной, как сажа, полосой, проходящей вдоль глаз от виска к виску.

Аксинья едва успела зажать рот ладонью и проглотить рвущийся из горла испуганный крик. Она узнала его – это был тот самый разбойник, безжалостно заколовший отца Ивана два года назад. И он… мог обращаться вороном?

У нее потемнело перед глазами. В голове замелькали воспоминания, толкаясь и пихаясь, спеша вплестись в общую картину, от которой кровь стыла в жилах. Мама рассказывала Аксинье о народе перевертышей с Той Стороны, способных принимать птичий облик, но она, взрослея и постепенно теряя слепую веру в волшебство, которого было так мало в их мире, стала считать их вместе с говорящими лошадьми как нечто слишком невероятное, чтобы быть правдой. Но если они существовали на самом деле, то этот разбойник был пришельцем оттуда, и именно из-за него Бряжск последние два года просто кишел воронами, и… От нового озарения Аксинья едва не задохнулась: это наверняка он был тем вороном, что она снова и снова гоняла от окна царевны, и Елена, выходит, знала, кем он был на самом деле, и теперь пригласила разбойника и убийцу к себе в опочивальню…

В чувство ее привел недовольный голос царевны:

– Ты даже ничего мне не принес? Всегда же до этого приносил!

Ворон легонько мотнул головой и указал подбородком на спящего Ивана.

– Атаман собрал для тебя целую телегу лучшего добра, но из-за него нам пришлось все побросать на дороге. Позже заберем, сейчас у нас слишком мало людей. Этот выскочка многих наших порубил, еще больше оставил лежачими, я собрал, кого смог. Далеко не всех наших еще переловили, многие все это время таились, чтобы потом было легче разом сгрести всех смутьянов, они за ночь по-тихому пустят остальных в город, и к утру мы наведем здесь порядок. Только надо атамана освободить и с этим избавителем самозваным разобраться. Без него их сопротивление и яйца выеденного не стоит.

Аксинья обратила внимание, что ворон держался скованно, будто был ранен, и особенно берег левый бок.

Елена кивнула.

– Я знаю, как пройти в темницу и где они ключи держат, сама освобожу Змея. А ты займись им, – она указала пальцем на Ивана, и в лунном свете ее точеное личико исказилось в злобной, надменной гримасе. – Подумать только, этот грязный холоп возомнил себя достойным стать мне мужем! Мне! Да чтобы я, самая прекрасная на земле царевна, обручилась с каким-то убогим ничтожеством? Мало ли что там папенька наболтал со страху, лишь бы от себя гнев отвести, не бывать этому! А он еще и на царскую казну лапу наложить собирался, чужие богатства распределить между бедняками, чтобы «по чести было», – передразнила она визгливым от возмущения тоном, – и те с голоду не дохли – да где это видано?! Если им суждено подыхать – пусть подыхают, их вина, что родились бедняками, нечего на бояр да родного государя пенять! Не хватало, чтобы на мои милые колечки сухари да репу покупали! Да что он о себе возомнил?! – Она сокрушенно вздохнула. – Надо было мне, конечно, слушать внимательнее мою дуру служанку, когда она про свои зелья рассказывала, а то у нее в сундуке сразу три похожих пузырька лежали, пришлось все три с собой взять и по очереди из каждого ему в квас подливать. И, как назло, именно в третьем оказалось то самое, что усыпляет и развязывает язык.

Она махнула рукой, будто речь не шла о жизни человека.

– В общем, можешь делать с ним что хочешь, хоть на кусочки покроши, только прежде увези куда-нибудь в чисто поле, чтобы духа его здесь не было! О! Придумала! – Она хлопнула в ладони. – Он думал, что одолел Змея? Так пусть встретит бесславный конец на том же месте, где праздновал свою недолгую победу, чтобы впредь другим была наука!

Уголки тонкогубого рта ворона приподнялись в недоброй улыбке, сковавшей Аксинью смертельным ужасом.

– Как прикажете, моя царица.

Елена задрала нос и подбоченилась.

– Верно, как вся эта чепуха закончится, мы со Змеем поженимся и воцаримся. Хватит папеньке штаны на троне протирать без дела, насиделся до того, что кучка убогих едва его не свергла. Добренький он слишком, податливый, а править надо твердой рукой и не прощать ни малейшего бунтарства, чтобы ни у кого и мысли не возникало перечить воле своего государя. Или государыни, – со значением усмехнулась она.

Аксинья, оцепенев, беспомощно наблюдала, как царевна с вороном в четыре руки стянули рубаху со спящего беспробудным сном Ивана, после чего ворон, тихо охнув, взвалил его себе на плечо и они с Еленой вышли из опочивальни.

Наконец-то ей стало ясно, что с ним произошло: царевна отправила Аксинью на кухню следить за приготовлениями к пиру, чтобы втайне залезть в ее сундук со снадобьями. Но так как Елена слушала вполуха, когда Аксинья о них рассказывала – должно быть, потому, что Змей уже тогда через своего ворона подкупил ее драгоценностями и обещанием разделить с ней власть, – она не запомнила, какой именно пузырек ей нужен, и взяла все похожие. Отсюда ее непонятно настойчивые расспросы за ужином, она подливала из одного пузырька и проверяла, тот это или нет. Первые две попытки оказались неудачными, поэтому, подлив в третий раз, Елена уже спокойно ждала, когда Иван осоловеет и потеряет волю и потащила его прочь от чужих глаз и ушей. Не подозревая, что Аксинья, встревоженная ее странным поведением, решит подглядеть за ними из-за потайной дверцы.

Боль из-за предательства царевны, которой она клялась служить верой и правдой, которой ей наказала служить верой и правдой покойная мать, грозила накрыть ее с головой, но Аксинья решительно затолкала ее в глубь сердца. Сейчас было не до слез и причитаний, нужно было придумать, как быть. Даже раненый, этот ворон-разбойник был слишком грозным противником, чтобы справиться с ним в одиночку. Нет, без помощи ей Ивана не спасти, но к кому она могла обратиться, если все дружинники, выступившие против змейщиков, сейчас наверняка уже и лыка не вязали после всей той медовухи, хмеля и пива, что без конца им подливали по приказу коварной Елены? Аксинья справедливо подозревала, что сейчас и темницу никто толком не охранял и царевне ничего не будет стоить зайти в нее и выпустить Змея с его прихвостнями.

Оставался лишь один путь.