Иван знал как свои пять пальцев все торговые тракты Беловодья, а потому ему ничего не стоило найти удобное место для засады. Первые сорок верст от Бряжска южный тракт шел вдоль полей и лугов, затем пересекал небольшую рощу, после которой начиналась холмистая равнина с лесистыми вершинами и озерами в низинах, и так почти до самой горной заставы.

Едва дождавшись рассвета, Иван вывел Смирного из лесу и погнал его на юго-восток. Солнце было почти в зените, когда они добрались до конца рощи. Здесь Иван спешился и размял слегка затекшие ноги и плечи.

Опал не сводил настороженного взгляда с убегающей вдаль дороги.

– Не волнуйся, – успокаивающе погладил его по шее Иван и похлопал себя по груди. – С этой рубашкой они меня и пальцем не тронут.

Опал фыркнул, но спорить не стал.

Утолив жажду из протекающего неподалеку ручья, Опал со Смирным ушли в глубь рощи и спрятались за деревьями. Иван же устроился за растущей сбоку от дороги крайней березой, держа меч наготове и чувствуя, как его охватывает знакомое ощущение непоколебимого спокойствия и кристальной ясности. Сейчас было не время предаваться грусти из-за расставания с Гнездовьем и тревогам из-за будущего Бряжска. Перед ним стояла одна задача – победить Змея, и все его мысли сосредоточились только на ней.

Ждать пришлось недолго. Вскоре после полудня на горизонте появилась темная точка, что постепенно разрослась вширь. Во главе проступило два силуэта всадников, за которыми тянулся небольшой обоз из трех закрытых повозок, полных, скорее всего, всякого награбленного добра, и шести тележек, везущих пеших разбойников с их скромными пожитками. Вместе с всадниками, идущими по бокам от обоза и замыкающими ход, Иван насчитал около сотни человек и невольно сглотнул.

Сотня отборных головорезов на один Бряжск, и это не считая бесчисленных змейщиков, что уже наводнили город. С такой свитой разве у его жителей был шанс помешать Змею воцариться в Беловодье?

Иван поднялся, отряхнулся, после чего обнажил меч, оставив ножны в траве под березой, и неторопливо вышел на середину тракта.

Передние всадники немедля его заметили и что-то гаркнули себе за спину. Иван не особо надеялся, что обоз остановят из-за одинокого мечника, на котором – на взгляд посторонних – даже кольчуги не было, и действительно: получив сзади неразборчивый приказ, правый всадник пришпорил коня и помчался вперед, на скаку обнажая ятаган.

Его загорелое до коричневого цвета лицо пересекали несколько розовых шрамов, искажая черты, и без того уродливые от пропитавшей их кровожадности, придававшей выпуклым грязно-голубым глазам безумного блеска. Разбойник не собирался спрашивать, что Иван забыл посреди дороги, он скакал к нему с одной целью – убить и поживиться, чем получится.

Иван не шевелился, пока между ним и конем не осталось меньше двух саженей. Затем он одним молниеносным движением перехватил меч обеими руками и отбил летящий в него ятаган снизу вверх, заставив пальцы разбойника разжаться, а его всего отдачей завалиться в другую сторону. Конь, испуганно взвизгнув, резко затормозил и развернулся, подставляя спину своего всадника Ивану. Тот не преминул этим воспользоваться и, схватив его сзади за ремень, сдернул на землю. Разбойник со стоном растянулся на дороге, оглушенный, пока его конь, неловко взбрыкнув, умчался в рощу. Не дав головорезу времени опомниться, Иван треснул его навершием рукояти по виску, и тот обмяк, как бездыханный.

Выпрямившись, Иван развернулся лицом к дороге и неторопливо, преисполненный уверенности и ледяного спокойствия, пошел навстречу обозу.

Столь быстрая расправа над соратником заставила второго переднего всадника занервничать и отдать приказ об остановке повозок. Пешие разбойники начали поодиночке спрыгивать с тележки, еще лениво и не особо веря, что их помощь понадобится.

Взгляд Ивана метался от одного неприятельского лица к другому, выискивая знакомые черты, отпечатавшиеся в памяти раскаленным железом. Но лишь когда до обоза оставалось с пару десятков саженей, из второй повозки что-то рявкнули, скрывавшие ее спереди шторы раздвинулись и на облучок шагнул высокий молодой мужчина, одетый во все черное, с копной черных волос ниже плеч и с бородкой, огибающей раздраженно искривленные тонкие губы. Взгляд Ивана притянул к себе кожаный, отделанный под чешую ремень с большой серебряной пряжкой в виде трех голов змееподобного чудища, и пальцы до хруста стиснули рукоять меча.

Кучер передней тележки торопливо хлестнул кнутом лошадей, уводя их в сторону, чтобы не закрывать обзор атаману.

Змей сощурился на остановившегося посреди дороги Ивана, покосился на валяющегося в начале рощицы разбойника и снова перевел на него тяжелый взгляд черных, как холодные угли, глаз.

– Кем будешь? – спросил он негромким, но властным басом.

– Я Иван, сын купца Макара.

Змей слегка наклонил голову набок.

– Не знаю такого.

Иван не удивился. Еще бы атаман разбойников знал всех, кого убили его головорезы. Да и имена зарезанных им лично едва ли его волновали. И кстати, об убийце Макара.

Из-за повозки Змея показался всадник, и сердце Ивана, никак не отреагировавшее на бессердечные слова атамана, дрогнуло. Не подавая вида, он медленно, как учили в дружинном лагере, втянул носом воздух, беря себя в руки. На рыжем с белыми ногами жеребце сидел молодой человек, едва ли старше двадцати пяти, с коротко остриженными черными волосами и резкими, будто высеченными из камня, никогда не знавшего ласкового прикосновения солнечных лучей, чертами лица. Все его тело покрывали ножи и кинжалы, но Иван теперь знал, что еще больше их было скрыто от глаз.

До этого момента Иван в глубине души боялся встречи с Роней, не потому, что не надеялся одолеть его в бою, а потому, что за последний год стал думать о нем не только как об убийце отца, Летеницы и многих других невинных, но и как об ученике Колояра. Да, сам Старейшина уже не считал его таковым и открыто говорил, что Роня заслуживал только одного – смерти, и в памяти Ивана еще был свеж тот ужас, что сковал его кровь, пока он слушал рассказ Лени о злодеяниях ворона. И однако же… Роня тоже жил в Птичьем доме, обучался в дружинном лагере у тех же наставников, ходил по тем же улицам Гнездовья, общался с теми же людьми, что и Иван. Что, если он посмотрит на него и увидит в нем искаженное и изуродованное почти до неузнаваемости, но все же смутно узнаваемое отражение себя?

Но сейчас, глядя в темные глаза, пересеченные черной, как сажа, полосой от виска к виску, Иван почувствовал, как оттягивающий душу страх, в котором он сам себе не решался признаться, растворяется и ее наполняет непоколебимая решимость. То были воистину глаза чудовища, не знавшего жалости, верности и любви и черпавшего радость лишь в чужих страданиях и боли. Глаза оборотня в человеческом обличье, что уже разгорались безумным огнем предвкушения от скорого кровопролития.

Отец всегда учил Ивана, что всякая жизнь священна. И всегда, помолчав, с едва уловимой горечью человека, многое повидавшего, добавлял: «Но, к сожалению, некоторые люди собственными руками лишают себя права на жизнь».

Иван молча указал мечом на Роню.

Змей медленно повернул голову и окинул взглядом остановившегося рядом ворона. После чего вопросительно вскинул толстую бровь:

– У тебя к нему дело?

– Нет, – спокойно ответил Иван, не сводя глаз с Рони. – У меня дело к тебе. Дальше вам ходу нет. Нашего царства тебе не видать, как и царевны Елены, – добавил он, запоздало припомнив вторую часть уговора Змея с царем. – Но я даю выбор твоим людям: они могут отправиться восвояси, и я забуду об их существовании, пока нога их снова не ступит на землю Беловодья или они не тронут кого-то из моих земляков. Кроме него, – махнул он острием на Роню. – Ты и он получите по заслугам здесь и сейчас.

Несколько секунд было тихо, все разбойники застыли в оторопелом молчании. Первым опомнился Змей. Запрокинув голову, он захохотал во все горло, надрывно и с чувством. Его надменный, звенящий ехидством смех тут же подхватили остальные, и лишь Роня не смеялся, даже не улыбнулся, продолжая смотреть на Ивана блестящими неутолимым хищным голодом глазами.

Иван опустил меч. Ничего иного он не ожидал, но посчитал по чести сделать это предложение. Первое и последнее, после которого оставалось только одно – биться.

Смахнув со щек слезы и продолжая посмеиваться, Змей воскликнул:

– Я не знаю, чего в тебе больше: наглости или глупости, коли ты решил идти против целой сотни с одним мечом! – Выражение веселья на его лице сменила досада. Он глянул на Роню и сухо бросил: – Разберись.

Ворон, коротко кивнув, спешился и обнажил ятаганы. Стоящий на его пути всадник едва успел увести свою лошадь в сторону, когда он, сорвавшись с места, черной молнией метнулся прямо на Ивана.

Иван не сводил с него глаз, просчитывая каждый шаг, каждое движение рук, поворот туловища. В душе стало тихо-тихо, как на лесном озере в безветренную ночь, когда луна любуется своим отражением в его гладкой, как полированное серебро, поверхности. Вдох, выдох…

Уже по замаху Иван видел, что Роня не собирался убивать его с первого удара, лишь ранить. Ворон хотел поиграть, пустить кровь, заставить страдать и молить о пощаде.

Иван не пошевелился, даже когда Роня был уже в пяти шагах от него. Он смотрел в его глаза, светящиеся безумным восторгом, уже видящие алые брызги, что полетят из рассеченного ятаганом бока.

Поэтому Иван испытал огромное, неописуемое удовлетворение, когда клинок, не коснувшийся даже рубашки, с такой силой отбросило назад, что Роню развернуло вправо и ему пришлось неловко переступить, восстанавливая равновесие, а его черные глаза распахнулись в непонимании и какой-то детской обиде, что сладкие ожидания не оправдались.

Но продлилось это не дольше мгновения. Мысленно захлопнув наглухо двери всех своих чувств, Иван прыгнул на Роню под свист рассекаемого мечом воздуха.

Ворон ожидаемо отбил удар, одновременно замахиваясь вторым ятаганом, но Иван уклонился, отдавшись памяти тела, слезами, потом и кровью взращенной Колояром, Ратигором, Буеславом и другими наставниками дружинного лагеря.

Удар, еще удар, без колебаний, без промедлений. Роня был сильнее и быстрее его, Иван был не настолько тщеславен, чтобы это отрицать. Но сейчас это было неважно, потому что ни один его укол, ни один замах – а Иван даже не считал, сколько их ему не удалось отразить, – не достиг цели благодаря чудесной рубашке, и это неотвратимо сводило ворона с ума. С каждой секундой его движения становились резче, теряя плавность и уверенность; растерянность и – самое главное – страх постепенно сковывали мышцы и разум, и Иван только этого и ждал.

Отбив один ятаган и даже не моргнув, когда второй остановился почти у самого виска, Иван двумя быстрыми взмахами рассек противнику грудь и хотел ударить по плечу, но ворон успел извернуться, и острие меча вошло ему под ребра, не очень глубоко, но Роня, охнув, отпрыгнул назад и, не выпуская ятагана, прижал левый кулак к ране. На напоминающем маску лице впервые отразились вполне человеческие эмоции – изумление и неверие, что оттенял животный страх смерти.

Почуяв слабину, Иван шагнул вперед, чтобы додавить, когда краем глаза заметил что-то черное, несущееся прямо ему в голову. И несмотря на твердую уверенность, что чудесная рубашка от всего его оградит, инстинкты оказались сильнее, и он пригнулся, закрываясь мечом.

В ушах зазвенело от громоподобного карканья. Прилетевшие непонятно откуда два ворона – очевидно, призванные Роней на помощь – метались вокруг него в попытках выклевать глаза и исцарапать его всего в кровь, но лишь натыкались на невидимую волшебную преграду.

Но этой заминки оказалось достаточно, чтобы Роня сам обратился черной птицей и, тяжело забив крыльями, неловко взлетел.

– Стой! – закричал Иван и метнулся за ним, не обращая больше внимания на его крылатых родичей.

Он собрался метнуть в Роню мечом – у него были неплохие шансы попасть: раненый ворон с трудом набирал высоту, но тут уши уловили приближающиеся крики и топот, и Иван невольно обернулся.

Змей, похоже, был так уверен в Роне, что, лишь когда того ранили, опомнился и дал команду остальным разбойникам присоединиться к сваре. И теперь на Ивана мчалась сотня головорезов, размахивающих ятаганами, палицами и копьями. Змей продолжал стоять на облучке своей тележки в окружении четырех всадников и задумчиво хмурился, пока не очень понимая, что случилось с его лучшим воином и почему какой-то юнец, бросивший ему вызов, до сих пор невредим.

Иван быстро покосился в сторону улетающего Рони, за которым устремились и два его птичьих собрата. Его разрывало от желания погнаться за убийцей отца, но он подавил этот порыв. Если он отвлечется, что помешает Змею доскакать до Бряжска? Нет, нельзя забывать о главной цели, а личные счеты можно уладить и потом.

Иван медленно развернулся к несущейся на него вооруженной толпе. Кто-то мчался со всех ног, ослепленный желанием нанести первый удар и забрать себе все лавры, другие, настороженные загадочной неуязвимостью Ивана в бое с Роней, держались в конце, не торопясь попасть под раздачу.

Неважно. Они стояли на его пути к Змею, а потому Иван собирался расправиться со всеми ними. Но прежде стоило лишить атамана шанса на побег.

«Опал? – мысленно позвал Иван. – Сможешь прогнать лошадей?»

Ответа он не услышал, отвлекшись на первых добежавших до него разбойников. Они кинулись на него с улюлюканьем подлого зверья, привыкшего к безнаказанности и не допускающего и мысли, что их череду бандитских удач может прервать одинокий парень. Они не были искусными воинами, их и воинами-то можно было назвать лишь с натяжкой, и если они и побеждали честных дружинников, то лишь потому, что нападали на них скопом и исподтишка.

Иван даже не пытался отбиваться, зная, что все равно ничье оружие или кулаки его не коснутся, вместо этого сосредоточился на своих ударах, коротких и прицельных, потому что разбойников, при всей их бездарности, было много и силы требовалось беречь.

За этой толпой немытых, дурно пахнущих тел он на время потерял из виду Змея с всадниками, но даже за громким лязгом клинков, воинственных криков и болезненных воплей различил многоголосое ржание и обрывистые ругательства и не сдержал довольной улыбки.

Всех лошадей Гнездовья учили слушаться в первую очередь своего всадника и только потом велесских сородичей, но кони разбойников о такой подготовке могли лишь мечтать. Как они, наверное, перепугались, когда в их головах раздался голос Опала. Ему даже не пришлось их уговаривать, они в панике сами встали на дыбы и, сбросив из седел не ожидавших ничего подобного всадников, поскакали прочь.

Иван смог это увидеть, потому что к тому моменту успел изрядно проредить первую треть ринувшихся на него разбойников, которые теперь валялись вокруг, кто со стоном зажимая раны, а кто и вовсе навеки недвижимый. И многие из второй трети, видя, что на нем по-прежнему ни царапины, бежали уже не столь рьяно и даже переходили на шаг, озадаченно поглядывая на приятелей. А последняя треть из самых предусмотрительных и осторожных и вовсе начала поворачивать вспять, но заметивший это Змей отвлекся от распекания сброшенных всадников и такой непристойной бранью погнал пеших разбойников вперед, что Иван про себя присвистнул.

Вот уже и бывшие всадники, обнажив ятаганы, побежали на него, но Иван всех соперников одаривал лишь мимолетными взглядами, чтобы после очередного взмаха меча снова встретиться с черными глазами атамана, негласно давая тому понять, что именно он его главная цель, а все остальные – не более чем досадная помеха. И, должно быть, со стороны в этом было что-то воистину устрашающее: простой на вид парень, даже без доспехов, вооруженный одним мечом, не спеша идет ему навстречу, оставляя после себя целое поле из поверженных разбойников, которые до этого дня держали в страхе целое царство и его окрестности, и смотрит прямо, без явного вызова, но с неотвратимостью оползня, что снесет все на своем пути, к каким богам ни взывай, – потому что смуглое лицо Змея посерело.

Он закричал и замахал, отзывая назад разбойников, но к тому моменту из всей сотни на ногах оставались уже не больше двадцати, и Иван, видя, как не успевшие на него напасть разворачиваются, сам рванул вперед. Многие не успели даже выставить перед собой ятаганы, так быстро он оказался рядом. Он бежал, не чуя под собой ног, едва замечая, как меч разит то одного, то другого разбойника, и его нечеловеческая на несведущий взгляд скорость, похоже, стала для пошатнувшейся самоуверенности Змея последней каплей.

Атаман закрутил головой и, видимо, прикинув, что по чистому полю ему не убежать, помчался со всех ног влево, в сторону от Ивана в направлении рощицы. Надеялся затеряться среди деревьев или напасть из засады? Иван не собирался доставлять ему такое удовольствие.

Еще двое разбойников со стонами рухнули на обочину, один с рассеченным животом, другой – прижимая к груди почти отрубленную правую руку. При виде этого последние трое, позабыв о приказе атамана, пошвыряли оружие и бросились наутек. Но Ивану не было до них никакого дела – пусть бегут, только бы не мешали.

Не сбавляя шага, он свернул за Змеем. Тот как раз обернулся и, издав нечленораздельный вопль, рванул так, будто за ним гнались черти. Хотя, возможно, сейчас для него не было особой разницы между ними и Иваном.

Стоило отдать ему должное: смертельный страх или нет, но Змей мог сейчас посоревноваться со многими соколами Гнездовья. Но Иван все равно был быстрее, и расстояние между ними неуклонно сокращалось. Семь саженей. Шесть. Пять.

Змей едва сделал шаг между двумя крайними липами, когда Иван с силой пихнул его в спину, и атаман разбойников, охнув, покатился кубарем по земле и врезался в дубовый пень.

Иван, перейдя на шаг, схватил его, постанывающего и извивающегося в траве, за воротник, рывком усадил, так что голова Змея оказалась прижатой затылком к верхушке пня, и замахнулся, нацелившись мечом точно ему в сердце.

– Нет!.. – прохрипел атаман, пытаясь загородиться дрожащими руками. – Нет, пожалуйста, не убивай!.. Пожалуйста!.. Я все для тебя сделаю, только не убивай! Прошу!..

Он это нарочно?.. Нет, он не узнал Ивана и не догадывался, что все его войско разбил тот самый юноша, отец которого три – два по меркам самого Змея – года назад был вероломно убит Роней в ответ на мольбу сохранить жизнь сыну. А теперь он просит его о пощаде?

Иван с досадой скрипнул зубами.

Хоть Змей об этом не догадывался, но он сыграл на тех единственных струнах души Ивана, что могли вынудить его отступить. Потому что чего Иван точно для себя не желал, так это сравнения с Роней, даже если ни у кого, кроме него самого, и мысли бы об этом не возникло.

Змей продолжал что-то лепетать, но пальцы Ивана, сжимающие рукоять меча, уже ослабли. Одно дело – отнимать жизнь в бою, защищаясь или сражаясь за правое дело, совсем другое – хладнокровно убить безоружного врага, сдавшегося тебе на милость. Ни отец, ни наставники Гнездовья Ивана такому не учили.

Шумно выдохнув сквозь плотно сжатые зубы, Иван отпустил воротник Змея и сделал шаг назад, но меча не опустил, давая понять, что ударит при малейшем движении.

– Ты отправишься со мной в Бряжск, – глухо объявил Иван. – Но войдешь туда не будущим царем, как ты о том грезил, а пленным разбойником, готовым понести заслуженное наказание за все горести, что ты принес Беловодью. Пусть народ тебя судит.

Кадык на шее Змея мотнулся вверх-вниз, и он, не отнимая круглых от ужаса глаз от меча Ивана, быстро закивал.

Иван услышал позади себя шорох, но даже не дрогнул, распознав перестук копыт.

Опал встал сбоку от него и угрожающе оскалился на Змея, оторопело разинувшего рот при виде золотистого жеребца.

– Что будем делать с другими разбойниками? Те, что могли подняться, уже разбежались, и пока мы шли сюда, я заметил лишь троих, помогающих раненым.

– И никто из них не торопится прийти на помощь своему атаману, – вслух заметил Иван, не сводя внимательного, улавливающего малейшую дрожь мускула, взгляда со Змея. – Воистину, нет чести среди воров. – Недолго поразмыслив, он решил: – Пусть бегут. В одиночку мне их все равно не переловить, а он еще, не дай бог, сбежит тем временем. Нет, сейчас главное – доставить его в Бряжск и навести там порядок, а потом можно и охоту организовать на тех, кто не внял моему предупреждению.

Достав из седельной сумки пару мотков крепкой веревки, Иван связал Змею руки, предварительно его обезоружив, после чего продел их в петлю, а второй конец веревки закрепил на седле Смирного. Так они и двинулись к Бряжску: Иван верхом, а Змей трусил позади, подгоняемый Опалом, который шел за ним не знающим усталости надзирателем и, если Змей начинал сбавлять шаг, с огромным удовольствием клацал зубами рядом с его пятками.

Солнце уже опаляло облака на западе, когда впереди показались белые стены Бряжска и закрытые наглухо южные ворота – с прихода змейщиков их открывали только по особому распоряжению главного дружинника, чтобы пропустить или выпустить торговый обоз.

Иван зорко всматривался в дозорную площадку над воротами, ожидая, когда его приближение не просто заметят, но и узнают, кого именно он вел за собой позорным пленником. При первых же признаках суеты он спешился и отвязал веревку от седла.

– Держись со Смирным подальше, пока я вас не позову, – сказал он Опалу и успокаивающе погладил жеребца по шее. – Я боюсь, что главный дружинник отдаст приказ стрелять. Я-то ладно, мне стрелы не страшны, а вас могут ранить, но, если вы останетесь поодаль, на вас никто и внимания не обратит.

Иван чувствовал, что Опалу не хотелось отпускать его одного на новую битву, но жеребец понимал, что в данный момент ничем не сможет ему помочь, только помешает, потому что Иван будет за него переживать, и спорить не стал.

Иван, дернув за веревку, решительным шагом направился к воротам. Он пока не придумал, как проникнет внутрь, – не прорубать же толстенные створки мечом, пока его будут засыпать стрелами. Оставалось надеяться, что весть о Змее быстро доберется до ушей его ставленников и те затребуют пустить Ивана внутрь, уверенные, что уж с одним юношей их дружинники точно справятся и освободят атамана.

Каково же было его удивление, когда саженей за двадцать до ворот он ясно различил доносящиеся из-за них воинственные крики и лязг металла. Затем сверху рядом с дорогой рухнул мертвый дружинник в кольчуге и с пробитым мечом нагрудником.

Иван озадаченно нахмурился, а при виде приоткрывшейся левой створки ворот перехватил меч, прикидывая, как половчее дернуть за веревку, чтобы топчущийся позади него Змей рухнул на колени и за ним потом не пришлось гоняться по полям… Но этого не понадобилось.

Потому что из-за створки, тяжело фырча от натуги, показалось раскрасневшееся лицо Павла.

– Ваня? – пропыхтел он, щурясь, будто не до конца верил своим глазам. – Это ты?

За прошедший год Иван действительно сильно изменился и заметно возмужал, и Павлу, должно быть, было очень странно это видеть, ведь для него с их расставания в лесу прошло всего четыре дня. Но Иван не видел его целый год и с жадностью вбирал каждую черточку родного лица, пока сердце неистово колотилось о ребра, будто надеялось проломить их и ринуться навстречу Павлу.

– Паша! – позабыв на секунду о Змее, Опале со Смирным, вообще обо всем, он бросился к брату и стиснул его в объятьях.

– Уф! – Павел, поморщившись, похлопал Ивана по спине. – Тише, тише, ты ж меня так пополам переломишь!.. Боже, да тебя не узнать! – Отстранившись, он быстро окинул Ивана взглядом с ног до головы, затем схватил его обеими руками за лицо и пристально всмотрелся в глаза. – Но это правда ты.

– Это правда я, Паша, – подтвердил Иван, сглатывая комок в горле.

Брат глянул ему за плечо, и его улыбка из счастливой стала холодной, но довольной.

– И у тебя получилось. Ты разбил Змея.

Иван тоже обернулся на атамана и быстро тряхнул головой, приказывая себе собраться и отложить на потом радости от долгожданной встречи.

– Разбил. – Он кивнул на приоткрытые ворота, из-за которых продолжали литься звуки битвы. – А что у вас там происходит? Кто с кем воюет?

Павел усмехнулся коронной улыбкой старшего брата, собирающегося поразить чем-то наивного младшего.

– Мы знали, что у тебя получится, – сказал он, хлопнув Ивана по плечу. – И все это время с твоего ухода готовились.

– Готовились? – растерянно переспросил Иван. – К чему?

– Вызволять Бряжск из грязных лап змейщиков, конечно, – ответил Павел таким тоном, будто это было само собой разумеющееся. – Ты сделал самое главное – одолел атамана с его разбойниками, и теперь у нас развязаны руки навести наконец порядок. Не все же тебе одному отдуваться.

Иван, озаренный внезапной догадкой, уставился на белые стены родного города.

– Так вы эти четыре дня…

Павел кивнул.

– Собирали ополчение.