Иван прожил в Велесском доме почти до конца зимы. Даже когда их с Опалом волшебная притирка благополучно завершилась, он не сразу перетащил свои вещи назад к птичьим братьям и поначалу, привыкший спать одним боком к печи, другим – к пышущему не меньшим жаром коню, мерз по ночам, хотя в избе, где ему выделили свою скамью, щедро топили.

Опал радовался возможности отныне везде его сопровождать, не боясь чужих прикосновений, и с большим интересом наблюдал за его упражнениями и даже забирался в сени послушать уроки Зорана. Он страшно ревновал Ивана к другим, не-велесским лошадям на занятиях по выездке, но неохотно признавал их необходимость, ведь до их первой скачки верхом были еще годы.

В середине весны, за пару седмиц до весенней ярмарки Ратигор объявил вдруг, что пора снимать браслеты. Иван в первое мгновение даже не понял, о чем тот, так он с ними сроднился, и оттянул рукава рубахи, чтобы проверить, на месте ли они.

– Я уже о них и забыл, – протянул он. – Вы обещали, что они постоянно будут подстраиваться под меня, но я в последнее время никакой особой тяжести в теле не чувствую.

– Ты просто к ней привык, – заверил Ратигор. – И я говорил, что их задача – довести возможности твоего тела до пика, а затем еще немного выше, но без поломанных костей и порванных жил.

– Так, может, мне еще их поносить, чтобы я вернулся домой на пике? – засомневался Иван.

– Ты и так их долго проносил, – замотал головой Ратигор. И усмехнулся. – Как раз успеешь заново всему научиться.

Иван с опаской сощурился на эту не внушающую доверия улыбку, подозревая, за чей счет будет предвкушаемое соколом веселье, хотя и не очень понимал, что такого особенного случится после того, как он снимет браслеты. Ну скинет он с себя тяжесть, на которую и внимание уже перестал обращать, что тут забавного?

Они стояли на краю центрального поля, и Ратигор, дождавшись перерыва между дружескими поединками в рукопашной, погнал всех на пробежку вокруг лагеря, освобождая место. Лишь Леня, Коля и Воробушек остались, вымолив себе позволение, что еще больше распалило подозрения Ивана. Почуяв его смятение, Опал прискакал с луга и приластился носом к виску.

– Иван, что такое?

– Старейшина сказал браслеты снять, – отозвался вслух Иван.

– О, мне старшие про это рассказывали. – Молодой жеребец тряхнул волнистым хвостом. – Будь осторожен.

Иван прищурился, но не успел потребовать объяснений.

– Разувайся, – приказал Ратигор, вставая перед ним, и вручил Лене знакомую шкатулку.

Иван стянул сапоги и встал босыми ногами на прохладную землю.

– Готов? – спросил Старейшина. – Расслабь руки и не двигайся, пока я не разрешу, понял?

Иван кивнул и, слегка волнуясь, но все еще не понимая, из-за чего ему столько внимания, вытянул руки вдоль боков.

Ратигор, наклонившись, легонько взял его обеими руками за правое запястье, поводил большим пальцем по яшме, очерчивая какой-то знак, и надавил на округлый камень. Тот засветился, а вместе с ним вспыхнул рисунок на всех четырех браслетах, но уже в следующий миг красные линии начали гаснуть, будто наполнявшая их волшебная сила потекла назад в камень. Первыми потухли браслеты на ногах, затем – на левой руке. Наконец кровавый камень вобрал в себя последние струйки алого света, и все четыре браслета, до того обтекавшие щиколотки и запястья Ивана, как вторая кожа, снова стали обычными металлическими кругами и со щелчком раздвинулись.

Довольно кивнув, Ратигор присел на корточки и по очереди снял ножные браслеты. Положив их в шкатулку, он серьезно посмотрел в глаза Ивана и повторил:

– Не двигайся.

Иван, вконец напуганный, даже кивнуть не решился и, затаив дыхание, во все глаза смотрел, как Старейшина аккуратно раздвигает половинки браслета вокруг левого запястья, снимает его, после чего повторяет то же самое с правым.

Вернув их в шкатулку, он закрыл крышку и снова повернулся к Ивану.

– А теперь… – Он указал в противоположный конец поля. – Пробегись-ка дотуда.

Иван недоуменно на него воззрился. Он не чувствовал в себе каких-то особенных перемен, разве что в плечах действительно стало легче, но не до такой степени, чтобы он сейчас воспарил как на крыльях.

Ратигор нетерпеливо махнул рукой.

Мысленно закатив глаза – иначе схлопотал бы затрещину, – Иван сорвался с места. За прошедшие месяцы, освоившись с браслетами, он почти вернул себе былую скорость, хотя и уступал большинству соколов, а о том, чтобы обогнать Колю, и мечтать перестал. Но сейчас… Уже через два шага глаза Ивана полезли из орбит: он не чувствовал под собой ног, тело стало таким легким, будто превратилось в перышко, и он не бежал по земле, а летел, подхваченный неосязаемым ветром. Он словно сам обратился воздухом, невесомым и свободным, и от этого ощущения хотелось смеяться, хохотать в голос, до слез…

Край поля приблизился так быстро, что разум Ивана не успел это осознать, в голове едва пискнуло предупреждающее «Стой!», но было уже поздно. Не сбавив шага, он на всей новообретенной скорости врезался в стену столовой, едва успел выставить перед собой руки, что все же не уберегло его от горячего поцелуя с шершавым бревном, после чего плашмя рухнул спиной на землю и мучительно застонал.

Голова, звенящая после удара, не сразу пропустила в себя внешние звуки. Точнее, один звук, заглушавший все остальные, – громовой хохот.

Щуря слезящиеся глаза, Иван слегка повернул голову в противоположный конец поля. Воробушек зажал рот обеими ладонями и таращил глаза с таким видом, будто разрывался между ужасом и смехом. Леня изо всех сил сжимал губы, покраснев от рвущегося на волю хохота. И лишь Коля, никого не смущаясь, задыхаясь и уже едва не плача, ржал конем, да так, что в итоге даже его колени не выдержали, и он, опустившись на четвереньки, от избытка чувств заколотил кулаком по земле.

Опал уже скакал к Ивану.

– Иван! Ты в порядке? – зазвенел у него в голове взволнованный голос жеребца, пока он сам, фырча носом, смахивал ему со лба челку.

– Жить буду, – прохрипел Иван.

И медленно перевел взгляд на неторопливо приближающегося Ратигора, несущего его сапоги. Старейшина не смеялся, но его темные глаза так и искрили весельем.

– Вы это нарочно, – простонал Иван, когда он остановился рядом и воззрился на него сверху вниз.

Ратигор хмыкнул.

– Ты единственный, с кем это могло сработать, наши-то все знают, каково после браслетов. Скажи спасибо, что я остальных погнал, а то бы сейчас весь лагерь животы надрывал.

Он помог Ивану подняться, обуться и уже более серьезным тоном пояснил:

– Помнишь, как тебя первый день крутило и ломало? Теперь будет в обратную сторону, волшебство еще у тебя в венах, оно не сразу их покинет, поэтому в ближайшие дни будь осторожен: ходи медленно, руками не размахивай и не бегай. – Он кивнул в сторону ворот. – Сделай кружок вокруг лагеря. Шагом, – подчеркнул он голосом. И кивнул Опалу: – Прогуляйся с ним, будь добр, даже после двух браслетов иногда голова кружится, а после четырех он и грохнуться может посреди шага, и в своих же ногах запутаться.

Опал, услышав поручение самого Старейшины, горделиво приосанился и важно кивнул.

– Я от тебя ни на шаг не отступлю, – пообещал он и в подтверждение этих слов шагнул вбок, прижавшись плечом к спине Ивана.

Тот, бросив недовольный взгляд на птичьих братьев – Леня и Воробушек пытались урезонить Колю, который, изобразив руками что-то, напоминающее столкновение, зашелся в новом приступе хохота, – направился к воротам. Ноги и правда казались чужими: они то едва отрывались от земли, то взбрыкивали коленями до самой груди, словно он никак не мог подобрать нужную толику силы для такого, казалось бы, знакомого движения. Руки тоже не слушались: желая почесать оцарапанный о стену нос, Иван вместо этого шлепнул себя по губам, не рассчитав скорости, с какой поднял руку. Он представил, как в таком состоянии махал бы мечом, сражаясь со Змеем и разбойниками, и его всего передернуло. Ратигор, как обычно, оказался прав: ему нужно было время, чтобы заново освоиться в своем теле и узнать, на что он теперь способен.

Опал, преданно идущий рядом и посматривающий краем глаза за дергаными шагами Ивана, легонько пихнул его в плечо.

– Но ты знаешь… Я еще никогда не видел, чтобы кто-то так быстро бегал.

Иван, перестав потирать ушибленные губы, с интересом вскинул бровь.

– Я правда быстро бежал?

Опал качнул головой, тряхнув переливающейся на солнце светло-рыжей гривой.

– Так быстро, что перед тем, как ты врезался в стену, лицо у Коли стало таким же длинным, как у меня.

И, несмотря на синяки и чувство глубочайшей досады на собственное непослушное тело, Иван широко улыбнулся.

У Ивана ушло дня три, чтобы его движениям вернулись плавность и осмысленность, и он упражнялся с утра до вечера, опьяненный новой силой и скоростью. Пробежать пять кругов вокруг лагеря, так что даже дыхание не участилось? Легко! Отжаться две сотни раз, затем столько же присесть, перекувыркнуться по земле и в прыжке? Как нечего делать! Вот с рукопашной наладилось не сразу: разум и тело не сразу сыгрались, и поначалу, бывало, рука или нога била раньше, прежде чем он успевал продумать следующее движение или соперник успевал завершить свое, что приводило к потере равновесия и неловким падениям, а в лесу – к обидным столкновениям с деревьями, сопровождаемым ехидными усмешками Колояра и сочувственным кряканьем Воибора. Но постепенно и это пришло в норму, и Буеслав разрешил ему снова взяться за меч, сначала под его чутким присмотром на центральном поле, а затем и в дружеских поединках.

В первый же такой бой он разоружил Мирослава и ткнул ему острием в горло, заставив всех вокруг оторопело застыть истуканами. Воробушек и Дарко опомнились первыми и восторженно запрыгали вокруг Ивана, который и сам не сразу понял, как у него так получилось. Поймав взгляд Лени, он прочел в его темных глазах непривычную настороженность, и сердце Ивана забилось в предвкушении. Тем же вечером, отправившись навестить Опала в Велесском доме, он заметил на выездной площадке Колю и не сразу понял, что тот делает, а когда сообразил, то аж зажмурился от удовольствия. Коля отрабатывал разбег. Непобедимый в скорости сокол решил вдруг поупражняться!

Поэтому весеннюю ярмарку Иван ждал с огромным нетерпением и с самого утра, не отвлекаясь на блуждания по торговым рядам, отправился на поле рядом с лагерем, где устраивались игрища и потешные бои.

Народу там пока еще было немного, в основном действующие и будущие дружинники, и потому первые состязания были не самыми зрелищными: кто больше всех отожмется, кто дальше всех закинет камень и все в таком духе. И конечно же, кто быстрее всех пробежит.

Коля, улетевший в лагерь спозаранку, стоял неподалеку от ворот, от которых должны были бежать соревнующиеся. Дорога в город в этом месте шла по прямой и отлично подходила для забега. Ратигор отмерил на ней пятьдесят саженей и установил по бокам шесты с повязанной между ними лентой. По бокам тропы уже собрались дружинники и малышня, с нетерпением ожидающие битвы на скорость между учеником Старейшины и пришлым.

Ратигор, оставив у шестов своего помощника Данияра, неторопливо подошел к воротам и обозрел участников забега. Даже из соколов мало кто решился соревноваться, прекрасно зная, что с Колей им не тягаться, поэтому кроме него и Ивана в проеме встали лишь трое.

Иван поймал на себе взгляд Коли и задорно улыбнулся в ответ.

С того дня, когда Опал избрал его всадником, в их с молодым соколом отношениях многое изменилось. Пока Иван ночевал в Велесском доме, Коля часто составлял ему компанию, поначалу, правда, объясняя это обязанностями часового, только никто другой так часто лошадей не охранял. Иван не допытывался, просто радовался, что Коля, как всадник Булата, готов делиться с ним знанием и опытом. Со временем в разговоры о велесских лошадях начали просачиваться иные темы. Коле, как оказалось, было ужасно интересно послушать о родном мире Ивана, а тому, с детства не покидавшему торговых обозов, было что ему поведать. Иван в свою очередь расспрашивал его об этом мире, с жадностью впитывая любые сведения о волшебстве и чудесах, столь редких дома. Выяснилось, что они на многие вещи смотрели одинаково, и трудно было сказать, кто из них этому больше дивился. Если Воробушка Иван воспринимал как младшего брата, за которым нужно присматривать и ограждать от обидчиков, то в Лене он видел Павла, наставника и опору, но кого очень хочется при случае обставить и доказать, что ты лучше. С Колей же он чувствовал себя равным, только ему он признался в одну темную морозную ночь, когда они сидели у печи и слушали шумное похрапывание Опала и Булата, что страшно завидует его способности обращаться птицей и летать свободно по небу. Да, они постоянно друг над другом подтрунивали, без конца соревновались то в одном, то в другом, но то было не со зла. Желая превзойти другого, они оба стремились стать сильнее, быстрее, затачиваясь друг об друга, как два клинка.

Поэтому, когда Ратигор резко опустил вскинутую над головой руку и Иван с Колей сорвались с места, для них не существовали другие соперники. Они бежали друг против друга, но в то же время заодно. И когда Иван все-таки обогнал ученика Старейшины и первым коснулся ленты и вырвал ее вместе с шестами, потому что всего себя вложил в этот забег, так что его ноги, к немалому веселью болельщиков, опомнились лишь еще через пару десятков саженей, и, перейдя наконец на шаг и обернувшись, он не увидел на лице Коли гнева или обиды. Только досадливую улыбку и непримиримый огонь в темных глазах.

Нагнав его, Коля первым протянул руку. Схватившись за запястья, они улыбнулись друг другу – Иван победно и с вызовом, Коля, скорее, скалясь в негласном обещании еще отыграться – и разошлись в разные стороны. Покрутив головой по сторонам, Иван нашел глазами знакомый коричневый затылок, возвышающийся почти над всеми остальными, и мысленно отодвинул радость от долгожданной победы над Колей в коронном для сокола соревновании на потом. Ведь сегодня ему предстоял еще один, не менее важный бой.

Он не стал распаляться на стрельбу из лука, схватки на шестах и совместные забавы вроде перетягивания каната. Даже в рукопашной он себя сдерживал, не растрачивая силы и сосредоточившись на отражении ударов, хотя все равно стал вторым, снова по иронии судьбы уступив Зорко, которого дружинники уже зазвали к себе с этого лета. Перед этим страшно гордый собой сокол сумел в затяжном бою побить Колю, а тот до этого лихим подкрутом сбил с ног Леню, уронив его ровнехонько на черту круга.

После небольшой передышки будущие ратники вместе с толпой зевак, собравшихся за них поболеть, разделились на три группы по оружию. Поединки начинались в разное время, и Иван успел издалека последить за Колей, который, должно быть, распаленный проигрышем в забеге, порхал на своем поле с копьем, чей тупой наконечник был обернут красящейся тканью, и одним за другим расправлялся с соперниками, не оставляя им и шанса на победу.

Но вот Буеслав прошелся перед мечниками с мешочком берестяных полосок с зарубками, распределяя учеников по парам. Первые два боя Иван выиграл легко, хотя оба соперника были на три года его старше и уже заканчивали ратную подготовку. Но, выходя победителем из очерченного на земле круга, он встретился глазами со стоящим неподалеку Леней и весь подобрался. Волею жребия их бой должен был выявить лишь одного из четверки лучших, но все здесь знали, что именно он обещал стать самым зрелищным и решающим, и, когда они по взмаху Буеслава зашли в круг, столпившиеся вокруг затаили дыхание, боясь моргнуть.

Иван и Леня взялись обеими руками за рукояти и наклонились вперед, слегка подогнув колени. Меч Ивана был из лагерной оружейной, хорошо знакомый ему по многим месяцам упражнений и дружеских боев, и уступал Лениному, что тот выковал себе по личным меркам под присмотром отца-кузнеца. Но Иван не собирался корить его в нечестном преимуществе.

Каждый из них следил за соперником, подгадывая малейшее движение, и Иван, положа руку на сердце, не смог бы с уверенностью сказать, кто в итоге пошел в атаку первым. Они оба сорвались с места, замахиваясь на ходу, и лязг от ударивших друг об друга лезвий громовым раскатом сотряс округу, вынудив птиц из далекого леса с криком сорваться в небо, а многих в толпе испуганно охнуть.

Первый удар во многом определил весь дальнейший бой. Иван хоть и изрядно возмужал за последний год, даже с высвободившейся после снятия браслетов силой не мог соперничать с Леней в весе и чистой мощи, поэтому, встретив его атаку своей, надрываться в бесплодных попытках ее удержать не стал и шагнул вбок, уводя Ленин меч вбок и от себя.

Тот, это предугадав, уже и сам разворачивался, и его клинок засвистел, разрезая воздух. Ивану пришлось торопливо выставить перед собой меч, чтобы встретить удар, грозящий разрубить его пополам, и в ушах зазвенело от металлического скрежета, а суставы в запястьях и локтях взвыли от отдачи.

Присев, он ударил снизу вверх, безрезультатно, но заставив Леню переступить, и дальше Иван уже не видел и не слышал ничего, кроме своего соперника, его тяжелого, неровного дыхания, блеска металла на солнце, шороха одежды, обтягивающей бугрящиеся от натуги мышцы, звона соприкасающихся лезвий и шарканья подошв по сухой, вытоптанной земле.

В голове опустело, словно разум отдал бразды правления напрямую телу и чутью, и Иван ни о чем не думал, даже о победе не думал, он просто сражался, опираясь на отпечатавшуюся в самих костях память последних месяцев, на все те бесчисленные уроки и поединки под чутким надзором Буеслава, Ратигора, Колояра и их помощников.

И когда Леня, весь уже взмокший, но с сияющими довольством глазами замахнулся на него сбоку со всей своей богатырской удалью, руки Ивана будто сами собой повернули и наклонили меч, ловя его лезвие под тем особым углом, что вывернуло запястье Лени. Рукоять выбило из его на мгновение ослабевших пальцев, и меч орла взлетел в небо, чтобы почти сразу раненой птицей ухнуть вниз и воткнуться в землю почти у самой черты круга, вынудив стоящих за ней людей с криками податься назад.

Леня, проводивший взглядом свой меч, медленно повернулся лицом к Ивану. Его грудь тяжело раздувалась, волосы облепили голову, будто он только что вынырнул из речки. Иван и сам дышал натужно и с присвистом, во рту и в горле будто песочком прошлись, глаза горели от пота. Но его меч все еще оставался у него в руках…

– Победа присуждается Лене! – прогремел Буеслав.

Иван недоуменно моргнул. Брови Лени тоже озадаченно сошлись на переносице. А затем они одновременно опустили глаза к земле. Правая нога Ивана была за чертой: заступил, чтобы опереться на нее перед последней атакой Лени.

Объявление Старейшины встретили потрясенным молчанием, но продлилось оно недолго: столпившиеся вокруг круга болельщики взревели от восторга и хлынули к Ивану и Лене. Каждому хотелось похлопать обоих молодцев по плечу и спине, похвалить за знатный бой, подобного которому здесь уже давно не видывали, и Ивану пришлось прижать к себе меч, чтобы никого случайно не порезать и не уколоть.

Буеслав с трудом навел порядок и позвал следующую пару соперников. Но внимания к ним было уже не так много, как и к следующим поединкам Лени, который, даже уставший как никогда после боя с Иваном, все равно ожидаемо всех разгромил.

Иван тем временем переводил дух и наблюдал за боями на ятаганах. Их было не так много – мало кому хватало сил, скорости, ловкости и безжалостности, чтобы отвечать всем требованиям Колояра, но за теми, кого он все-таки отбирал себе в группу, наблюдать было одно удовольствие. Их движения напоминали жидкий металл, такие же грациозные, ничего лишнего, но разящие, не зная пощады. Почти со всеми из этих ребят Иван успел опробовать свои силы, научился предугадывать и правильно отражать их атаки, не подставляясь под скрытый удар, что было одним из коронных приемов воронов, и наносить свои, выискивая слабости соперника. Но сейчас, глядя на очередную пару воинов с черными полосами от виска к виску, танцующую по всему кругу так быстро, что глаз едва за ними поспевал, только в ушах непрестанно звенело от соприкасающихся ятаганов, он невольно сглотнул. С одним из таких ему вскоре предстояло сразиться, а Колояр без обиняков называл Роню сильнейшим из всех воронов, кого ему доводилось учить.

Внезапно Ивану стало невыносимо посреди этой веселящейся толпы, и он, стараясь не привлекать ничьего внимания, сначала медленно, но постепенно ускоряя шаг, пошел в направлении лагеря.

На площадке сторожевой башни никого не было, что неудивительно: Колояр сейчас судил своих учеников, а никому другому в ярморочный день не пришло бы в голову сюда забираться.

Иван сел в углу, привалившись спиной к перилам, закрыл глаза и попытался разобраться в том спутанном клубке, что ворочался в груди. Почему ему вдруг стало тоскливо до зубного скрежета, хотя еще недавно он так радовался – сначала побил Колю, затем едва не побил Леню, но все равно проигравшим себя не чувствовал, зная, что дал равный бой одному из сильнейших ратников Гнездовья? Почему вдруг чужие восторг и потеха стали прожигать душу ядом?

Ответ пришел не сразу, но, даже когда сердце Ивана его нашептало, он не сразу поверил. Не желал верить.

Ему не хотелось возвращаться домой.

Что его там ждало? Битва со Змеем и его разбойниками, и разве мог он быть уверен, что выйдет из нее победителем? Что одолеет Роню, который не только был смертоносным воином, но и мог обращаться вороном и по нужде управлять своими птичьими сородичами, как ему вздумается? Какие у Ивана шансы против него? Но, даже если у него получится, что потом? Наводить порядок в Бряжске? Вычищать его от всех предателей, начиная со змейщиков и заканчивая боярами? В одиночку? Потому что на кого ему еще опираться? На своих братьев, друзей по бунтарской шайке да Радимира с теми немногими дружинниками старой закалки, вынужденных служить против народа, чтобы прокормить семьи? Нельзя сказать, что он совсем не рассчитывал на помощь простого люда, но как-то неправильно ждать от обычных пахарей, ремесленников и торговцев, никогда не державших в руках боевого оружия и замордованных за последние два года до полусмерти, что те вдруг найдут в себе силы подняться и дать отпор обидчикам.

Конечно, он хотел освободить Бряжск и вернуть ему былое достоинство и достаток, но какой бы благородной, честной и праведной ни была эта цель, путь к ней представлялся невыносимо тяжелым, долгим и муторным.

А здесь он бы продолжил ратную подготовку, стал бы дружинником, или купцом, или еще кем-нибудь и зажил бы себе спокойно в славном мирном городе, в окружении друзей, мудрых учителей и захватывающих чудес. И от понимания, что он попросту не мог так поступить, что у него не было иного выбора, кроме как вернуться в родной мир и взвалить на себя эту проклятую ношу, ему почему-то стало особенно горько.

Иван ничуть не удивился, услышав рядом шорох. Приоткрыв глаза, он покосился на облокотившегося на перила Колояра, возникшего будто из воздуха, но на самом деле наверняка неторопливо поднявшегося по скрипучей внешней лестнице. Старейшина воронов довольно быстро махнул рукой на попытки научить Ивана полной скрытности, но его чувства и чутье муштровал нещадно, чтобы к нему самому никто не мог подобраться. Со временем Иван даже Воибора научился замечать, как бы тот ни таился, не говоря уже о других воронах, но его сердце отказывалось воспринимать Колояра за угрозу. Старейшина за это Ивана вслух ругал, но тот, опираясь на его же уроки о людской натуре и языке тела, про себя только ухмылялся, зная, что Колояр в душе был тронут таким инстинктивным доверием.

Глядя снизу вверх на залитый солнцем профиль учителя, смотрящего в сторону Гнездовья, Иван спросил:

– Почему я?

Что он особенно ценил в Колояре, так это что ему не нужно было обнажать душу, чтобы быть понятым, и что Старейшина никогда не лукавил и не пытался заболтать красивыми речами горькую правду.

Так и сейчас он не стал давать Ивану беспочвенные обещания, что у него обязательно все получится, но и не стал предлагать просто забыть обо всем, пойти по легкому пути и остаться здесь, ведь это означало бы поступиться честью, предать родных и родину.

Он лишь сказал, не поворачивая головы:

– А есть кто-то другой, кроме тебя?