Воибор с Креславом под руководством Коли вынесли из угла рядом с печью сундуки и натащили туда кучу соломы. Дождавшись, когда они отойдут, золотистый жеребенок с усталым вздохом лег, неловко выставив раненую ногу. Из оставшихся от клыков рваных дыр все еще сочилась сукровица, грязня светлую шерстку.

Ненадолго отлучившийся Коля вернулся с тазиком теплой воды, горшочком желтой мази и мотком чистых льняных повязок и всучил их в руки потрясенного Ивана.

– Займись, – кивнул он на жеребенка, пока тот визгом и коротким ржанием что-то рассказывал стоящему на пороге Булату.

Иван знал, что между ними шел настоящий разговор, потому что слышал у себя в голове его обрывки, как если бы между ним и жеребенком была запруда, и через нее просачивались лишь отдельные слова из всего потока.

Видимо, в его взоре было столько мольбы и растерянности, что даже Коля смягчился.

– Обработай рану, – сказал он уже дружелюбнее, – а я тебе пока все объясню.

Иван, у которого в голове было как шаром покати, послушно присел на соломе перед золотистым жеребенком, оторвал от мотка кусок ткани, смочил в воде и принялся осторожно смывать с раненой голени подсохшую кровь. В какой-то момент, когда он промокал одну из ран от клыков, его собственное бедро вдруг ощутимо кольнуло.

– Ты не можешь выбрать меня своим всадником, – хрипло зашептал он, снова встретившись глазами с жеребенком. – Я следующим летом возвращаюсь к себе домой, в другой мир. Я не смогу остаться здесь, с тобой, но как я заберу тебя от родни, от всего, что тебе знакомо и дорого?

Жеребенок покосился на него с таким видом, будто он ляпнул какую-то глупость. В подтверждение этого в голове Ивана булькнуло невнятное:

– … пый Иван.

Коля, устроившийся на табурете на почтительном расстоянии от них, громко фыркнул.

– Мой тебе совет: чем раньше ты уяснишь, что велесскому коню не приказывают, с ним договариваются, тем проще тебе будет жить. А куда его избранный всадник, туда и он, без исключений. – На недовольный взгляд Ивана он развел руками: – В конце концов, он же не первый велесский конь, что отправится в ваш мир.

Иван удивленно моргнул.

– Не первый?

– Что, у вас там совсем-совсем не знают о разумных лошадях, умеющих мысленно говорить со своими всадниками? – удивился Коля.

Иван уже открыл рот, чтобы сказать «нет», но остановил себя. Хорошенько поразмыслив, он неуверенно произнес:

– Не сказать, что «знают»… я слышал о них только в сказках и баснях.

Коля кивнул.

– Вот тебе и ответ. Подробностей я не знаю, но ты далеко не первый пришлый из вашего мира. Старейшина Зоран говорил, что в прошлом к нам довольно часто искатели силы наведывались. А этот жеребенок давно на тебя глаз положил, но он был такой не один, велесские лошади все по натуре любопытные, думаешь, они всегда такой толпой за рекой собираются и глазеют, как мы упражняемся?

Иван, аккуратно смазывая очищенные раны терпко пахнущей мазью, припомнил, что его тоже поначалу занимало повышенное внимание разумных лошадей, но затем за занятостью ему стало не до них.

Жеребенок легонько приластился к его плечу головой.

– Мой Иван, – услышал Иван в своей голове и невольно улыбнулся.

Коля смотрел на них с задумчивым видом.

– Мы не знаем точно, как и почему велесские лошади выбирают себе всадников. Для них это так же естественно, как дышать или спать, поэтому они не считают необходимым нам это объяснять. Нам остается лишь радоваться оказанной чести и вести себя так, чтобы оставаться достойными таких друзей. – Он деловито хлопнул себя по коленям. – А теперь запоминай. В ближайшие три-четыре месяца вам нужно будет много времени проводить вместе, и не просто рядом, а касаясь друг друга. Проще всего это делать, если вместе спать, ну и еще днем пару часов, кормить его, купать или просто гулять. Кроме тебя, его никто из людей не должен касаться. Ну да это ты и сам знаешь, – сухо добавил Коля.

Иван, заматывающий голень жеребенка, поморщился, ожидая новой тирады, но Коля, к его неожиданности, спокойно продолжил:

– И будь готов, что первый месяц он будет липнуть к тебе как банный лист, везде за тобой ходить, высказывать обо всем свое мнение, спросишь ты его или нет, в общем, будет совершенно несносен.

Булат при этих словах возмущенно заржал и стукнул передним копытом по доскам крыльца.

Коля вскинул светлую бровь.

– Ты был совершенно несносен, так что я по опыту говорю. – Он снова повернулся к Ивану. – Со временем ты научишься с ним ладить, на то она и притирка, что вы не только закрепляете волшебную связь, но и узнаете друг друга, выстраиваете отношения.

Снаружи послышался громкий топот. Булат всхрапнул и подался вбок, пропуская Колояра. Иван никогда не видел Старейшину таким встрепанным, сейчас он очень напоминал попавшего в ураган ворона.

Найдя глазами Ивана, он метнулся к нему:

– Ты! Ты о чем думал, прыгая в реку с браслетами?! О чем ты думал, я тебя спрашиваю?!

Голова Ивана после всех переживаний напоминала трещащий по швам туго набитый сундук, и он не придумал ничего умнее, чем честно ответить:

– Я не думал.

Коля прыснул и торопливо зажал рот ладонью.

Колояр, сердито сощурившись, замахнулся, и Иван приготовился схлопотать затрещину, но громкое предупреждающее ржание жеребенка заставило Старейшину замереть и недоуменно заморгать, будто он лишь сейчас заметил его в углу.

– А он что тут делает?

– Перед вами, Старейшина, – звенящим от смеха голосом объявил Коля, – новый избранный всадник.

Лицо у Колояра стало до смешного ошарашенным. Выпучив глаза, он несколько раз перевел взгляд между Иваном и недовольно фыркающим жеребенком, после чего крякнул и скрестил на груди руки.

– Я все еще думаю, что это не самая удачная идея… – начал Иван, но жеребенок прервал его, несильно цапнув за ухо. – Ай!

Он вскинул руку к пострадавшей мочке и возмущенно уставился в большие ореховые глаза, искрящиеся самодовольством и хулиганством, как у избалованного ребенка, знающего, что в итоге все будет, как ему хочется, и ему все сойдет с рук.

– Глупый Иван, – на этот раз ясно и отчетливо прозвучало в его голове.

– Да, если ты думаешь, что тут твое мнение что-то решает, подумай еще раз, – сухо заметил Колояр, усмехаясь. И сокрушенно покачал головой: – Как хоть его назовешь?

Иван обернулся на него и Колю.

– А разве у него нет имени?

– Есть свое, как его сородичи зовут, – пояснил Коля, – но у них не принято раскрывать свои личные имена людям, по большей части потому, что нам их не произнести. Поэтому мы придумываем им клички, чтобы как-то различать, но если велесская лошадь выбирает себе всадника, он традиционно дает ей имя.

Иван задумчиво оглядел золотистого жеребенка. Тот с нескрываемым предвкушением мотал коротким хвостом и шевелил бархатными ушками, словно боялся прослушать свое новое имя. Светло-рыжая грива в теплом свете из открытой заслонки печи и поставленных на ней свечей и сама казалась жидким огнем, струящимся по отливающей золотом шее.

Ивану вспомнились увиденные на приморском рынке оранжевые каменья, переливающиеся на свету как застывшее пламя, поймавшее радугу.

Погладив жеребенка по шелковистому боку, он сказал:

– Опал. Тебя зовут Опал.

Колояр и Коля вскоре ушли, но прежде перекрыли их угол лавками, чтобы никто из дружинников, возвращающихся в общий дом, в темноте случайно на них не наткнулся.

Утром зевающему после всех ночных приключений, озарений и тревожного с непривычки сна под горячим боком жеребенка Ивану пришлось уговаривать Опала вернуться в Велесский дом к сородичам.

Поначалу он думал оставить его в лагере: весть о новом велесском коне, избравшем себе всадника, разлетелась быстро, и никто из дружинников бы не посмел его коснуться. Но Буеслав на его предложение скептически приподнял кустистую бровь.

– Ты правда думаешь, что твой жеребец, даже понимая, что это все понарошку, будет спокойно стоять в сторонке и смотреть, как тебя мутузят в рукопашной или прыгают на тебя с мечом?

Иван поморщился, представив, на что способен велесский конь, если его непоколебимую преданность всаднику помножить на горячность юности. А Опал пока еще мало чем отличался от ребенка и во многом руководствовался слепым инстинктом.

Даже то, что ему пришлось долго увещевать Опала, а тот в ответ упрямо тряс головой и бил копытом, говорило о правильности суждения Буеслава. Но да это как раз было понятно: за сотни лет жизни бок о бок жители Гнездовья выучили назубок все повадки и особенности своих четвероногих разумных соседей и прекрасно знали, чего ожидать от только образовавшейся пары коня и всадника.

В итоге прилетевшему в лагерь Коле пришлось звать на помощь Булата, и тот за компанию с Чернявкой увел понурившегося в обиде Опала по мосту на луг.

Но и Иван все утро был рассеян и отвлекался на невыразимую тягу, заставляющую его то и дело обращать взор в сторону речки и пасущихся за ней лошадей, чтобы, опомнившись, смущенно просить прощения у Ратигора и Мирослава, занимающихся сегодня со старшими ребятами. Те лишь качали головами и понимающе улыбались, но к полудню Иван так умаялся себя одергивать, что, взяв выданный главным поваром сверток с обедом и мех с водой, ушел на валун у речки.

От воды ощутимо тянуло холодом, но теплые волны, поднимающиеся от нагретого солнцем камня, ограждали от него, как невидимая волшебная стена. Иван едва успел прожевать кусок пирога, когда услышал позади приближающиеся шаги.

Он ожидал увидеть Воробушка, Леню или даже Дарко, которому в его привычной восторженной манере обязательно нашлось бы что сказать о столь неожиданном повороте в судьбе Ивана. Но, к его немалому удивлению, на валун рядом с ним присел Коля, тоже со свертком из столовой.

Он ничего не сказал, просто молча откусил от своего куска пирога, обратив взор на луг напротив.

Иван тоже перевел взгляд на бродящих по слегка пожухлой траве лошадей. Чернявка и Булат держались рядом с Опалом и будто что-то ему объясняли, может, поучали, как следует вести себя с избранным всадником? Во всяком случае, до Ивана долетали не то чтобы слова, скорее обрывки эмоций и чувств жеребенка – интерес, раздражение, удивление, задумчивость, недовольство.

В какой-то момент Опал даже взбрыкнул, реагируя на что-то, сказанное вороной красавицей со звездой во лбу, и Иван, поморщившись, потер грудь, занывшую, как от укола копья.

– Это пройдет, – вдруг подал голос Коля, и Иван, почти забывший о нем, вздрогнул от неожиданности. Коля указал на свою грудь. – Эти вспышки – обрывки его мыслей и разговоров с кем-то еще. Это пройдет. Первая пара седмиц самые непростые, но со временем, как притретесь, вы научитесь контролировать, что передаете друг другу. Ну, не считая каких-то особых обстоятельств вроде очень сильной боли, радости или гнева.

Иван недолго поразмыслил над этим и наконец решился озвучить вопрос, который не давал ему покоя с тех пор, как он узнал о способности велесских лошадей мысленно общаться со своими всадниками.

– Почему Булат не позвал тебя на помощь, когда я к нему полез? И не рассказал потом, что произошло, пока ты сам его не спросил?

Коля, насупившись, прожевал кусок, не поворачиваясь к Ивану. У того мелькнула мысль взять свои слова назад, глупо было портить только-только потеплевшие отношения неуместным любопытством, но, присмотревшись к профилю молодого сокола и прислушавшись к своему чутью, Иван пришел к выводу, что не чувствует злости. Коля скорее выглядел раздосадованным.

Запив водой, он протяжно вздохнул и покосился на Ивана.

– Только не говори никому.

Иван с готовностью замотал головой, обрадованный его дружелюбием.

– Ему было стыдно.

Иван моргнул и, когда Коля больше ничего не сказал, осторожно переспросил:

– Стыдно?.. Потому что он меня ударил?

– И за это тоже, – признал Коля. – Но больше ему было стыдно, потому что он должен был позвать меня, еще когда ты только открыл двери конюшни. И уж точно не доводить до того, когда ты оказался так близок к нему, что у него не оставалось иного выбора, кроме как отбиваться копытами.

– Так… почему он тебя не позвал?

Коля закатил глаза.

– Потому что ты, только зайдя в конюшню, залился соловьем, какой он красивый и стоит целого царства.

Иван, не веря своим ушам, уставился на молодого сокола, разинув рот.

– Он… заслушался моей похвалы?

Коля фыркнул и кивнул.

– Он и в конюшне-то тогда был, потому что не хотел, чтобы его видели хромающим, тем более что получил он ту рану по глупости: у Велесского дома часть стены меняли, натащили сруба свежего, а он заигрался, поскакал не глядя, врезался в бревна и стесал себе кожу на ноге. Несильно, но больно и обидно. Он до того разнылся, что мне пришлось Старейшину Деяна просить и перевезти его к Птичьему дому на ковре-самолете, подальше от глаз подружек из табуна.

Иван не знал, что на это сказать. Его так и подмывало заметить насчет поразительного сходства в натурах велесских лошадей и их избранных всадников, но он вовремя прикусил язык, решив, что до столь откровенного ехидства в общении с Колей было еще рано.

Вместо этого он задумчиво произнес:

– Воробушек говорил мне, что велесские лошади те еще сплетники, совсем как люди. Видать, им вообще ничто человеческое не чуждо, хорошо это или плохо.

Коля, жуя пирог, серьезно кивнул.

Вечером, убедив Опала, что ему нужно сходить за вещами, чтобы заночевать с ним («И нет, ты не можешь пойти со мной, как ты себе это представляешь, я буду идти перед тобой по улицам и на всех орать, чтобы они держались от тебя подальше?»), Иван отправился через город к Птичьему дому.

Усталый и с ноющими после ночной беготни и купания в холодной воде мышцами, он тяжело поднялся на крыльцо и зашел в сени, где его встретил густой аромат наваристой гречневой каши.

Кивнув накрывающим на стол Лене и Коле, он уже двинулся к лестнице, делая себе мысленную зарубку не забыть, вернувшись, заглянуть на лагерную кухню, где ему обещали оставить корзину с перекусом на вечер, когда из избы выскочил Воробушек с улыбкой от уха до уха.

– Вот и ты! Садись скорее! – схватил он его за руку и потащил к столу.

– Я не… что? – опешил Иван.

Но Воробушек зашел ему за спину и надавил на плечи, вынудив плюхнуться на табурет. Иван, недоуменно моргая, уставился на стоящую перед ним тарелку, полную рассыпчатой каши. Всего на столе их было четыре.

Он так растерялся, что опомнился, лишь когда перед ним с громким стуком поставили кружку с квасом. Иван медленно поднял голову и встретился взглядом с темными глазами Коли, смотрящего на него с немым вызовом. Хмыкнув, молодой сокол с нарочито скучающим видом опустился на свой табурет. Леня уже сидел напротив Ивана и едва заметно улыбался в пробивающиеся над губой рыжие усы. Последним за стол уселся лучащийся довольством Воробушек и, закусив губу, посмотрел на Ивана широко распахнутыми блестящими глазами.

Иван медленно обозрел сидящих за столом. В носу защипало, и он потер тыльной стороной ладони его кончик, не зная, что сказать.

Но никто здесь не ждал каких-то особых слов.

– Налетайте, пока не остыло, – призвал Леня.

И Иван вместе со всеми взялся за ложку.