Колояр так и не стал учить Ивана сражаться на ятаганах, только дал недолго помахать, чтобы прикинуть вес и как ими удобнее наносить удары. Но вместе с Буеславом и Ратигором они пересмотрели всю его ратную подготовку, сделав упор на боях, но не на ровном центральном поле лагеря, а в самых разных условиях: в проходах между домами, на берегу, на старом, заросшем высокой травой поле, на пустыре и, наконец, в лесу. Как резонно заметил Колояр, Иван не знал, где именно ему придется сражаться с разбойниками и сколько противников у него будет, поэтому, если поначалу он бился с одним Старейшиной зараз, то постепенно те начали привлекать в помощь действующих и будущих дружинников из старших ребят.

Отдельно Колояр учил его скрытности, что дополнительно оттачивало слух и другие чувства Ивана, и языку тела, по которому можно не только предсказать следующее движение противника, но и многое понять из того, что у него на уме и в душе.

Иван так выматывался за эти бесконечные бои один против многих, что как ребенок радовался урокам выездки, во время которых он хотя бы по большей части сидел. «Какой же богатырь без верного коня?» – справедливо сказал Буеслав через пару седмиц после праздника урожая и отправил Ивана упражняться на лошадях, обычных, конечно, не велесских. Хотя те всегда с большим интересом наблюдали за всадниками, по команде пускающими своих лошадей вскачь или по кругу или устраивающих конные бои, и среди них почти всегда можно было увидеть приметного золотистого жеребенка.

А еще вороного красавца Булата, полностью восстановившегося после ранения и вернувшегося к сородичам на вольные просторы. Незадолго до первых заморозков у Коли и Булата завершился период волшебной притирки, и им можно было больше не бояться, что чье-то неосторожное касание нарушит их мысленную связь. Что прибавило Коле обязанностей: теперь раз в несколько дней он наравне с другими избранными всадниками ночевал в Велесском доме, оберегая всех разумных лошадей.

Иван из-за поздних уроков с Колояром тоже стал нередко оставаться на ночь в лагере. В такие вечера он обычно просиживал допоздна с дружинниками из общего дома, но порой тоска по дому и братьям гнала его на сторожевую башню, где он, укутавшись в недавно сшитый тетушкой Грудой овечий полушубок, в одиночестве смотрел на звезды, ничем не отличимые от тех, что светили над родным Бряжском.

Было странно думать, что он уже три с лишним месяца провел в этом мире, вдали от родных и всего знакомого, а для Павла и Федора с их расставания в лесу прошло – сколько? День? Они и заскучать о нем не успели.

Иван поднял глаза к почти полной луне, висящей посреди неба, как большая круглая заплата на звездном полотне. В клубах пара от дыхания пятна на ее поверхности, казалось, двигались как живые.

По внутренним часам Ивана он уже должен был сыграть в снежки первым снегом, но ему объяснили, что зима в Гнездовье приходила поздно, земля остывала долго, и хотя за ночь лужи уже успевали покрыться тонким слоем льда, солнце, едва показавшись из-за горизонта, быстренько стирало это напоминание о приближающихся холодах.

Внезапно мирную тишину ночи разорвал громкий протяжный вой.

Иван, расслабленно сидящий в углу смотровой площадки, вздрогнул, вскочил, как подброшенный, и кинулся к перилам.

Ему уже приходилось слышать волчью песню, но лишь обрывками, принесенными издалека ветром. Сейчас же она раздалась опасно близко к лагерю и – что больше всего его взволновало – к Велесскому дому.

Затаив дыхание, он всматривался в залитый молочным светом луг за речкой и темные кроны рощи позади него. Ему почудилось какое-то движение, но…

Новый вой, еще громче, еще агрессивнее, разнесся по округе, и между стволами вдали вспыхнул желтый огонек – кто-то из часовых в Велесском доме зажег лампу – и тут же мигнул, на мгновение скрытый чьим-то стремительным силуэтом.

Иван сбросил на пол тяжелый полушубок и, схватив с полки под крышей молот, с размаху ударил им по приколоченному к перилам медному листу, затем еще раз и еще, усиливая тревожный металлический гул новыми переливами.

Затем, бросив молот, он метнулся к внешней лестнице и слетел по ней, не чуя под собой ног. Ворвавшись на склад, он схватил первое оружие, что попалось на глаза – небольшой меч, – и на выходе едва не столкнулся с растрепанным Креславом, одергивающим перекрученную спросонья рубаху.

– Иван? Что случилось? – заморгал он на него слезящимися глазами.

– Волки! – коротко бросил Иван и, никого не дожидаясь, рванул по прямой к речке.

Еще у мостика он услышал многоголосое испуганное ржание, заглушившее даже журчание воды. Заметив вдали что-то белое, он затормозил и сощурился.

Из рощи вырвался длинноногий конь и в галопе помчался по лугу, сияя в лунном свете молочным огнем. А по пятам за ним, клацая острыми зубами, мчались две темно-серые тени.

Гневно вскрикнув, Иван ринулся по мостику навстречу золотистому жеребенку, у которого от страха глаза лезли из орбит, а на губах пенилась слюна.

В последний момент свернув в сторону, чтобы не попасть под копыта перепуганного молодого коня, Иван выставил меч. Увлекшийся погоней волк не успел среагировать, и лезвие вонзилось ему точно в грудь. Скуля, хищник кубарем покатился по земле и остался лежать, бездыханный.

Иван развернулся и бросился назад.

Жеребенок уже был на середине мостика, когда второму волку в прыжке все-таки удалось впиться зубами ему в правую голень. Взвизгнув, тот встал на передние ноги и попытался ударить задними по хищнику, но из-за резкой остановки и неровной поверхности мостика его повело вправо, и он с паническим ржанием перевалился за край прямо в воду, прихватив с собой не успевшего увернуться волка.

Иван, позабыв обо всем, в том числе о строжайшем наказе не заходить в реку, не сбавляя шага, забежал прямо в ледяную воду.

Жеребенок быстро вынырнул и бестолково забился, мотая головой и громко визжа от затмивших разум страха и боли в укушенной ноге. В таком состоянии он и на мелководье бы захлебнулся.

Стиснув зубы, чтобы они не стучали, Иван брел вперед, борясь с холодными потоками, от которых перехватывало дыхание и сводило мышцы. Вода уже плескала у ключиц, когда он заметил слева от себя темную голову с приоткрытой пастью и поджатыми ушами. Должно быть, волк и правда был очень голоден, потому что, даже упав в реку, не прекратил преследование добычи и теперь быстро плыл к болтающемуся посреди реки жеребенку.

Иван метнулся ему наперерез, насколько это позволяло сопротивление воды. Браслеты на ногах тянули вниз, не позволяя плыть, и ему приходилось шагать по дну, отталкиваясь от лежащих на нем камней. Вытянув шею, он втянул ртом воздух и в следующий шаг ушел под воду с головой, но успел, выпростав левую руку, ухватить проплывающего мимо волка за заднюю лапу.

Двигать тяжелыми из-за браслетов руками в толще воды было невероятно трудно, но Иван каким-то чудом сумел уклониться от клацнувших в опасной близости от уха и шеи зубов и всадил меч в шею волка. Хищник забился, царапая ему грудь и предплечья когтями, но Иван просто разжал руку на рукояти, и течение утянуло умирающего волка прочь.

Оглянувшись, Иван различил в темных водах, едва пронзаемых лунными лучами, черные очертания крупного валуна и, балансируя в потоках, шагнул на него. Этого, к счастью, оказалось достаточно, чтобы его голова оказалась над водой, и он, быстро задышав, нашел глазами жеребенка.

Тот уже даже не визжал, лишь влажно всхрапывал. То ли из-за холода, а может, усталости и пережитого страха, но он уже почти не бил ногами и начал опасно крениться набок.

Иван знал, что речка на самом деле была не такой уж глубокой: еще летом Леня для смеха пересек ее по дну, так его поднятая рука ни разу не ушла целиком под воду. Но то был Леня, который был почти на голову выше Ивана и мог в любой момент оттолкнуться от дна и вынырнуть за глотком воздуха. А сейчас Иван из-за холода уже едва мог пошевелить пальцами.

Но встретившись с темными глазами жеребенка, в глубине которых уже читалось липкое смиренное бессилие, Иван с шумом вдохнул, чувствуя, как легкие распирают ребра, и шагнул с камня.

Наклонившись вперед и помогая себе руками, хотя их тоже немилосердно оттягивало вниз, он побрел по дну. Даже посреди темной воды светлая шерсть жеребенка светилась огнем, отражая лунные лучи, и Иван не сводил с него глаз.

Шаг, еще шаг.

Он считал не стремительно утекающие мгновения, а шаги, невыносимо растянутые в речных потоках.

Шаг, еще шаг.

Подняв руки, он уперся ладонями в едва дрогнувший от его прикосновения круп, и, чувствуя, как ноги увязают в песке, надавил всем телом.

«Плыви! Ну же! – билось в его голове. – Плыви!»

Следующий шаг дался тяжелее всего. Но Иван ощутил, как начал заваливаться вперед, а значит, жеребенок сдвинулся.

«Плыви!» – закричал он про себя. В голове что-то неуловимо булькнуло, но за шумом воды, грохотом сердца и воем легких он не обратил на это внимания. Только отметил краем глаза, что жеребенок дернул задними ногами, неуклюже и слабо, но все-таки дернул, затем еще раз.

Иван нащупал носком какой-то камень, уперся и с силой распрямил колено. Приходилось идти мелкими шажками, чтобы как можно сильнее давить на круп жеребенка. Но тот уже забил ногами, осторожно, должно быть, боялся задеть Ивана, но все же помогая ему и себе продвигаться вперед.

Легкие Ивана горели огнем, горло разрывалось, перед глазами мельтешили черные точки, но он продолжал шагать. И из последних сил стискивал губы, не давая просочиться ни пузырьку воздуха.

Он не сразу заметил, что, продолжая пихать жеребенка в круп, держит руки уже не поднятыми, а просто вытянутыми перед собой. Еще пара мучительных мгновений, и жеребенок, по всей видимости, нащупал передними копытами прибрежные камни, потому что он вдруг взбрыкнул. Ладони Ивана заскользили по его шелковистой шерстке, и он, потеряв равновесие, упал на четвереньки на дно.

«Поднимайся! Вставай!» – звенело в голове, но Иван едва узнавал собственный голос.

Все поглотили неимоверная тяжесть, проникший до самых костей холод и жгучая боль в сведенных судорогой легких. Может, если он вдохнет, ему станет легче? Ведь человек должен дышать, чтобы жить, а он уже столько времени не дышал, это неправильно…

Губы будто сами собой разомкнулись, и по бокам от его понурившейся головы забурлили пузыри. Иван уже собрался сделать вдох…

Как вдруг чьи-то руки подхватили его под мышки и рывком потащили вверх и вперед. Иван успел хлебнуть воды, но совсем немного, а в следующий миг он уже лежал, наполовину выдернутый на травянистый берег, и, кашляя и сплевывая, втягивал в себя живительный воздух.

За собственными хрипами и сипом он не сразу разобрал голоса, пока те же руки снова не подхватили его и не вытянули целиком на сухую землю. Затем кто-то схватил его за правое плечо и затряс, и Иван, повернув голову, встретился с темными, как воронки, глазами под кажущейся серебряной в лунном свете волнистой челкой.

– Ты с ума сошел, бросаться с волшебными браслетами в реку?! – закричал ему в лицо Коля, и Иван не смог бы сказать, чего в его тоне было больше – гнева или страха. – Ты же мог утонуть!

Его отвлекло громкое ржание. Вскинув голову, Коля отпустил его плечо, вскочил и бросился куда-то влево.

Иван хотел повернуться в ту сторону, но смог лишь без сил шмякнуться лицом в холодную траву. Его начала бить дикая дрожь, и он едва не прикусил себе язык.

– Воибор! – гаркнул у него над ухом знакомый голос. – Помоги мне! Его нужно скорее отнести к печи и согреть!

Краем глаза Иван увидел подбежавшие к нему ноги в высоких сапогах, после чего Воибор с Креславом – это он вдвоем с Колей вытащил его из реки – закинули его руки себе за шеи и бегом понесли между собой. Ноги Ивана безвольно волочились по земле.

В лагере царило нервное оживление, повсюду горели факелы, успевшие вернуться от Велесского дома дружинники, взбудораженные неожиданной стычкой с волчьей стаей, шатались по центральному полю, успокаиваясь, чтобы вернуться ко сну.

Креслав с Воибором занесли Ивана в общий дом и посадили у печи, после чего главный конюх куда-то убежал, а Воибор помог Ивану стянуть с себя мокрую одежду и принялся с силой, до красноты растирать его полотенцем.

Он как раз укутывал переодевшегося во все сухое и теплое Ивана в овечье одеяло, когда вернулся Креслав, неся в руках чашку с чем-то горячим, судя по поднимающему от нее густому пару.

– Выпей и сразу о холоде забудешь, – пообещал он.

Иван взял дрожащими руками чашку и поморщился от травянистого, с ноткой чего-то острого и горького запаха. Но послушно глотнул и немедленно зашелся в кашле, едва не расплескав жуткое пойло, напоминающее на вкус смесь перечной настойки с горчицей и сухим веником.

– Пей-пей, – понимающе усмехнувшись, настаивал Креслав. – Если не хочешь горячку словить после своего купания.

Кривясь, Иван сделал еще несколько глотков. Рот и горло горели, но по телу быстро разливалась приятная теплая волна, прогоняя холод и дрожь. Отдав пустую чашку Креславу, он даже скинул с плеч одеяло и отодвинулся от пышущей жаром печной стенки, боясь снова взмокнуть, но уже от пота.

– Как лошади? Всех волков прогнали? И тот жеребенок, как он? – спросил он хриплым, сорванным после отхаркивания речной водой голосом.

– Все лошади в порядке, пара царапин и несколько неглубоких укусов – заживет. А жеребенок твой… – начал Воибор, но его перебило дикое ржание и приближающийся топот копыт.

Все трое едва успели повернуться к входным дверям, когда те с грохотом распахнулись, как под ударом, и в общий дом, всхрапывая и визжа, ворвался тот самый золотистый жеребенок.

– Все с дороги! – закричал забежавший следом Коля. – Не трогайте его!

Креслав и Воибор, отпрянув, вжались спинами в стену.

Жеребенок, шумно фыркнув, нашел глазами Ивана и целеустремленно пошел на него. Иван только и успел, что ошеломленно разинуть рот и отшатнуться, но молодой конь, остановившись перед ним, опустил большую голову и, взлохматив дыханием волосы у него на макушке, ткнулся мягким носом ему в лоб.

Сердце Ивана екнуло и заныло, как от пронзительной песни, бередящей струны души, как от красивого заката, от которого на глаза наворачиваются слезы, как от объятий отца, безопаснее которых нет ничего на земле, как от ласковых, но таких сильных рук матери, что всегда утешат и поддержат… Его охватило то особое, невыразимое чувство, когда в груди становится тесно почти до боли и тебе кажется, что ты сейчас воспаришь как на крыльях.

В голове Ивана снова что-то звонко булькнуло, будто камушек упал в неподвижную воду колодца, и он услышал тихий голос:

– Иван.

Он резко вскинул голову и заглянул в большие орехового цвета глаза в окружении густых рыжих ресниц.

Жеребенок шумно всхрапнул и потерся боком головы о его висок.

– Мой всадник.