Его будто обуяла горячка без жара: тело ломило, в голову точно напихали колючек, а руки и ноги напоминали бревна, такие же тяжелые и неповоротливые. Иван много раз просыпался, чтобы попить воды, заботливо подносимой встревоженным Воробушком, и снова забывался беспокойным сном. Ближе к ночи он немного опомнился и, позвав на помощь Леню, спустился к колодцу, обмылся и переоделся в чистое.

Утром, как и обещал Ратигор, стало чуточку легче. Если под «легче» понимать то, что Иван, стиснув зубы, дабы не выпустить предательского стона, держась за стену, самостоятельно спустился в избу и бухнулся на скамейку у входа.

Он не знал, как описать свое состояние, потому что никогда раньше ничего подобного не испытывал. Да, он порой страшно уставал, бывало, что так натруживал плечи или ноги, что они потом несколько дней были как каменные. Но сейчас его будто всего набили булыжниками, сдобрили все это колючим песочком, и теперь мало того что каждое движение стоило ему огромных усилий, так еще и мышцы и сами кости беспрестанно тянуло. Это немного напоминало ноющую боль в икрах, что какое-то время донимала его лет в двенадцать. Мать тогда мазала ему ноги целебными мазями, от которых кожу приятно холодило, а отец, добродушно посмеиваясь, приговаривал: «Растет, богатырь». Только сейчас все его тело выкручивало, как в тисках.

Коля, как и вчера, улетел наперед, а Леня и Воробушек, подстраиваясь под медленный шаг Ивана, пошли с ним через город. Иван, устыдившись, предложил им не ждать его, но птичьи братья замотали головами и пояснили, что Ратигор поручил им сегодня за ним присмотреть.

И хотя вышли они вскоре после рассвета, к тому моменту, когда они наконец добрались до дружинного лагеря, солнце уже нещадно припекало, и запыхавшемуся Ивану стоило немалых душевных сил, чтобы не нырнуть с головой в бочку с питьевой водой на краю центрального поля.

Подошедший Буеслав отправил Леню и Воробушка упражняться, после чего, окинув взглядом тяжело дышащего и насквозь промокшего от пота Ивана, покачал головой и сказал:

– Попей вдоволь и отправляйся ходить вокруг лагеря. Пять кругов. – После недолгого колебания он уточнил: – Если выйдет. А нет – не страшно, сегодня только первый день.

Иван даже спорить не стал, что он был способен на большее, чем «ходьба вокруг лагеря», молча кивнул и, осушив три полных ковша, побрел назад к опоясывающей лагерь тропе, утрамбованной многими тысячами ног его предшественников.

Шаркая по пыльной земле, он с тоской вспоминал, с какой легкостью бежал по ней вчера, даже дыхание не сбилось, а сейчас не очень представлял, как преодолеет до конца дня пять кругов. Но продолжал упрямо переставлять непослушные тяжелые ноги, морщась от редких и не очень болезненных, но все равно неприятных судорог, прошибающих то одну часть тела, то другую без всякого разбора.

Воробушек и пара младших ребят время от времени нагоняли его с ковшиком воды и с куском то сыра, то вяленого мяса, а то и с ломтиком сладкого сухаря. Ратигор предупредил, что с этого дня Иван будет есть за троих, и действительно, если первое угощение из рук Воробушка он принял с сомнением, измаянный до такой степени, что даже его желудок впал в спячку, то после полудня уже не мог дождаться следующего посланца, морщась от возмущенного урчания в животе.

Одним из таких мальчиков, отправляемых к нему Старейшиной, был уже примеченный Иваном накануне юный ворон. Иван подозревал, что Ратигор сделал это намеренно, чтобы утихомирить его инстинктивное неприятие всего этого птичьего рода, потому что бояться этого худого и угловатого – одни локти, колени да оттопыренные уши – юнца с сияющими любопытством голубыми глазами и непокорным вихром на темной макушке, стеснительно назвавшегося Дарко, было просто невозможно.

Первые два раза он молчал, только смотрел во все глаза, как Иван жадно осушает ковшик и впивается зубами то в кусок мяса, то в сухарь. Будь у Ивана силы, он бы, может, и рассердился на такое внимание к себе, потому что какому молодому парню, еще вчера считавшему себя равным многим здешним ровесникам, а сейчас напоминающему жалкого калеку, понравится, когда на него глазеет незнакомый мальчишка? Но во взгляде Дарко не было насмешки или презрения, только искренний интерес и изумление. Последнее объяснилось, когда он, прибежав в третий раз с ломтем козьего сыра и большим яблоком, тихонько спросил:

– А это правда, что на тебе сразу четыре волшебных браслета?

Иван, не переставая жевать, кивнул.

– Вот это да-а-а, – восторженно выдохнул Дарко. – В последний раз четыре браслета зараз сам Старейшина Буеслав надевал, так, говорят, он первые два дня вообще не вставал!

Он внезапно закрутил головой, будто испугался, что Старейшина орлов сейчас налетит откуда-нибудь и надерет ему уши за нелестную болтовню, и, больше ничего не сказав, удрал назад в лагерь.

Иван не особо ему поверил. Не потому, что подозревал Дарко во лжи, просто по себе знал, какими удивительными подробностями порой обрастают слухи. Но стоило признать, настроение его немного приподнялось.

Пока нарезал круги вокруг лагеря, он успел в подробностях рассмотреть его окрестности. На площадке для выездки и сегодня занимались несколько всадников, отрабатывая строевой шаг и атаки, приучая лошадей не бояться боя и громких звуков.

Эти лошади были обычными, Иван понял это с первого взгляда, потому что их шерсть хоть и лоснилась здоровьем, не переливалась на солнце металлом, как у тех, что паслись на лугу на противоположном берегу реки.

Их было около двадцати, и Иван, обходя лагерь со стороны реки, всякий раз останавливался, засмотревшись.

От их вида захватывало дух: вороные отливали полированным железом, гнедые – бронзой, а светло-серые – серебром. Несмотря на богатырские размеры, они не выглядели грузными, длинные ноги и шея придавали им грациозности и стремительности, а стекающие волнами густые грива и хвост так и просились, чтобы в них вплели красочные ленты и драгоценные бусины.

Иван любовался каждой из них, но особенно часто его глаз задерживался на жеребенке возрастом около года, уже заметно подросшем, но еще весьма нескладном. Он единственный был необычной масти топленого молока со светло-рыжими, еще короткими гривой, хвостом и щетками на стройных ногах, и, часто заигрываясь, золотым росчерком носился между добродушно всхрапывающими и качающими на него головами взрослыми сородичами.

На третьем круге вокруг лагеря Иван присел передохнуть на валуне, отмечающем начало тропы к реке, и снова обратил взор к дальнему берегу.

Золотистый жеребенок вместе с гнедым ровесником и парой взрослых лошадей спустились к воде. Но пока остальные пили, золотистый жеребенок, дрогнув ушами, вскинул голову. На таком расстоянии, конечно, невозможно было утверждать наверняка, но Иван был готов поклясться, что их глаза встретились.

Жеребенок затем очень по-человечьи наклонил голову набок, будто вопрошая, что Иван делает на валуне, пока остальные в лагере упражняются, после чего повернулся к вороной кобылице и заржал. Та тоже подняла голову и уставилась на Ивана. Глядя, как лошади на другом берегу одна за другой поворачивают к нему головы, а затем переглядываются с соседями, у Ивана возникло стойкое подозрение, что они беззвучно его обсуждают.

– Мало тебе было людских пересудов, – услышал он позади звенящий смехом голос Воробушка, – так теперь еще и кони не успокоятся, пока тебе все косточки не перемоют.

Иван подвинулся, освобождая половину валуна, принял из рук рыжего мальчика ковшик с водой и пирожок с капустой и беззлобно спросил:

– А велесские лошади что, тоже любят сплетничать?

– Еще как! – садясь, подтвердил Воробушек. – Может, это признак большого ума, что их, совсем как нас, хлебом не корми, дай посудачить обо всем на свете? Ну а чем еще, если подумать, заниматься целыми днями, пасясь на травке? Видишь ту черную кобылу с белой звездой во лбу? – указал он на ту, что стояла сбоку от золотистого жеребенка. – Это Чернявка, ее избранный всадник, Креслав, наш главный конюх и учитель выездки. Уверен, он еще вчера ей все о тебе рассказал, а так как в наших краях редко когда происходит что-то значительное, твое появление, пожалуй, сойдет за главную новость года.

– Так чем все-таки велесские лошади занимаются? Правда целыми днями пасутся на травке? – не поверил Иван.

– О нет, – замахал руками Воробушек. – Это я пошутил! Те, что нашли себе всадников среди ратников, несут службу в дружинах, ценятся особо еще и потому, что им большинство чар нипочем, ограждающие там, например, или туманящие разум, что в бою очень полезно. А еще велесские лошади, избравшие всадников, взрослея, обретают разные волшебные силы: кто летать учится, кто перемещаться на расстояния, а кто при большом желании и бурю призвать может. Ну а остальные трудятся наравне с нами. В основном в полях, в садах, скоро, вон, уже хлеб убирать, а затем Яблочный Спас, будем с ними яблоки собирать, ну, мы собирать, – уточнил он, – и складывать в корзины, что они будут на спине таскать. Они за стадами присматривают, помогают их перегонять, и с ними рядом куда легче учить и объезжать обычных лошадей, потому что велесские могут с ними говорить, и те их обычно слушаются, вроде как за главных считают. А мы взамен заготавливаем для них сено и овес, лечим, если заболеют. Отсюда не видно, но там за лугом, – указал он вдаль через речку, – посреди рощицы стоит что-то между большой избой и конюшней, где они зимуют и ночуют в непогоду. Конечно, сеней и светелки там нет, зато стоят печки, чтобы они не мерзли в холод, и там всегда ночует кто-то из избранных всадников на случай, если кому-то понадобится помощь или волки нападут.

– Волки? – переспросил Иван.

Воробушек кивнул.

– Такое редко бывает, волки обычно Гнездовье стороной обходят, как и другие хищники, но когда с добычей не ладится, голод гонит их сюда. Мы пробовали поселить велесских лошадей ближе к городу, но они слишком простор любят, да и шумно у нас для их острого слуха. Вот и решили взамен к ним часовых отправлять, чтобы, если вдруг что, они либо сами отбились, либо тревогу подняли, тут из лагеря бежать-то по прямой всего ничего. А то пока велесские до своих всадников докричатся, пока те сообразят, в чем дело, особенно если ночью спросонья, может и беда случиться.

Утолившие жажду лошади тем временем потянулись назад на луг. Только золотистый жеребенок еще с минуту рассматривал Ивана, небрежно помахивая коротеньким хвостом, но затем и он развернулся и потрусил прочь.

Со следующего дня Ивана поставили упражняться наравне со всеми. Вернее, ему давали такие же задания, как его ровесникам, а сколько он сумеет пробежать, сколько подпрыгнуть, сколько подтянуться, сколько мечом или шестом взмахнуть – это уже зависело только от него.

Поначалу, конечно, у него почти ничего не получалось. Если раньше он бы и пару кружков вокруг лагеря махнул, не сбив дыхания, то теперь даже малышня пробегала центральное поле по прямой, пока он с трудом доволакивал до края ноги, а о сравнении с соколами можно было и не заикаться. Но и учителя и сам Иван знали, что эти трудности временные. Его никто не подгонял и не утешал, он просто, стиснув зубы, каждое утро вставал и шел в лагерь, чтобы сегодня пробежать на сажень дальше и на мгновение быстрее, чтобы отжаться и присесть на разок больше. И так день ото дня.

Хотя всех будущих ратников традиционно отправляли на уборку полей, Буеслав и Ратигор оставили Ивана в лагере – слишком мало времени он проходил с браслетами и трудиться в поте лица на солнцепеке ему пока было опасно.

Но к Яблочному Спасу Иван уже почти освоился с тяжестью в теле. Нет, она, конечно, никуда не ушла и продолжала корежить мышцы и кости, но почти за месяц упорных упражнений сместилась на второй план, а на первый вышло пока еще смутное, но постепенно все яснее проявляющееся чувство глубокого удовлетворения от преодоления себя. Потому что у него получалось, медленно, иногда с заминкой, но получалось понемножку становиться сильнее, быстрее, ловчее.

Так что в сады, разбитые на юге Гнездовья, он ходил наравне со всеми, срывал с ветвей оттягивающие их красно-желтые плоды и клал в большие корзины, закрепленные по бокам велесских лошадей, неторопливо прохаживающихся между рядами яблонь. Работа эта была тяжелая и монотонная, поэтому в садах трудились только взрослые лошади и кони, уже полностью окрепшие и набравшиеся терпения, к легкому разочарованию Ивана, надеявшегося вблизи полюбоваться на золотистого красавца жеребенка, которого регулярно видел пасущимся и резвящимся на лугу напротив дружинного лагеря.

Но именно к концу сбора яблок Иван заметил за собой, что начал меняться внешне, когда рубаха на нем опасно затрещала в швах, стоило ему потянуться к одной из верхних веток. Если подумать, она уже какое-то время казалась ему теснее обычного. Но в том, что он начал раздаваться вширь в плечах и в груди, не было ничего удивительного: чтобы восстановить силы от браслетов и регулярных упражнений, Иван действительно теперь ел за троих, так что в лагерной столовой над ним уже даже смеяться перестали, а главный повар каждый вечер выдавал ему полную корзину снеди на ужин, треть которой он уминал еще по дороге к Птичьему дому.

Поэтому ближе к вечеру Воробушек повел Ивана к знакомой портнихе, которая одевала всех лагерных в добротную, а самое главное – удобную для бега и боя, верховой езды и ношения под кольчугой одежду.

Как рассказал Воробушек, когда тетушка Груда по молодости начала шить для дружинников, у нее это так бойко пошло, что муж срубил ей отдельную пристройку, где сейчас шили и ткали уже все ее дочери и невестки с подружками, поэтому внутри просторной комнаты никогда не смолкали смех и пересуды.

На робкий стук Воробушка по стоящей нараспашку двери вышла сама хозяйка, сухопарая пожилая женщина с длинной рыжей с густой проседью косой, убранной в высокий узел, теплой улыбкой и ясными глазами в окружении ласковых морщин. На ее худых плечах, несмотря на не спадающую жару, был наброшен пуховой платок.

– Бусенька! Что ж ты, негодник такой, совсем не заходишь, тетка скоро тебя на улице не узнает, забудет, как ты выглядишь!

Несмотря на суровый на первый взгляд тон, она схватила Воробушка за голову и сердечно расцеловала в щеки. Тот, покраснев от смущения, принялся извиваться, а вырвавшись, схватил Ивана и выдернул его вперед, будто заслоняясь им от новых нежностей.

– Тетушка! Я вам друга привел приодеться!

Иван торопливо поклонился:

– Здравствуйте, хозяюшка!

– Друга, говоришь? – Груда окинула Ивана цепким взглядом. И распахнула глаза: – Ты тот самый, пришлый от волшебного дуба!

– Тетушка! – осуждающе пискнул Воробушек из-за плеча Ивана.

Но женщина лишь замахала на него.

– Ой, не бузи! Я все ждала, когда ты придешь к нам за обновками, не вечно же в чужом да своем старом ходить. – Она еще раз, уже более внимательно, оглядела Ивана с ног до головы и задумчиво кивнула. – Да, с такими плечами с тобой перешивать замучаешься, придется кроить с запасом. И сапоги тебе скоро новые понадобятся, лапища тоже растет. Вижу-вижу, какой богатырь из тебя проклевывается, скоро всех девок у нашего Соколенка уведешь, – с усмешкой подытожила она.

Иван, чьи уши будто углями обожгло, неловко кашлянул и начал:

– Хозяюшка, только подскажите, как мне с вами расплатиться, а то вы правильно сказали, я пришлый, здешних денег у меня нет. Может, чем по хозяйству помочь, с торга что-нибудь тяжелое донести, дрова порубить, подлатать что, я рукастый, много чего умею.

Тетушка Груда как-то странно на него посмотрела и очень по-птичьи наклонила голову набок. Иван еще до того, как убедился в их с Воробушком родстве, по ее коричневым глазам заподозрил, что она воробьиха, но теперь окончательно в этом убедился.

– Так за тебя уже уплачено, – сказала она.

Иван недоуменно моргнул:

– Уплачено? Кем?

Груда пожала худыми плечами.

– Этого я не знаю. Мне передали из лагеря вашего, что с тебя ничего не брать и запрашивать оплату с них.

– Но… – Иван переглянулся с Воробушком. – Разве лагерь платит за дружинников?

Тот растерянно замотал головой:

– Только если ты сирота или из совсем бедной семьи, хотя у нас таких и нет, разве что из других городов кто пожалует. Но тогда ты берешь эти деньги взаем и потом, уже став дружинником или ремесленником каким, все лагерю возмещаешь.

– Но я не смогу ничего возместить, меня уже через год здесь не будет, – возразил Иван. – И со мной никто о таком не договаривался.

– Тут ты уж сам выясняй, – подбоченилась Груда, – кто без спросу взял тебя на содержание.

Вопрос, кто тайно оплачивал все его расходы в Гнездовье – если подумать, кто-то ведь должен был возмещать той же столовой траты на еду, что он сметал как не в себя, – долго занимал разум Ивана. У него были кое-какие подозрения, но, боясь попасть впросак, он хотел прежде получить подтверждение, да только возможности все не представлялось.

С окончанием основного сбора яблок ученики лагеря вернулись к ратной подготовке, и Ивана наконец допустили к, пожалуй, самой интересной ее части: урокам рукопашной и обращению с оружием.

Как он быстро выяснил, у всех трех прозванных в шутку «боевых» птичьих рода Гнездовья было не только свое любимое оружие, но и характерная манера ведения рукопашного боя. Если манеру орлов можно было описать одним словом «мощь», то соколы опирались прежде всего на скорость, а вороны во главу угла ставили неприметность и смертоносность. Это вовсе не означало, что орлы учились только у орлов, соколы – у соколов, а вороны – у воронов. Все будущие ратники постигали основы каждой манеры боя, и уже после учителя отбирали учеников по личным склонностям.

Так Ивана после пары недель пробных боев взял к себе в рукопашную группу Ратигор, отметив его природную скорость, ловкость и гибкость, даже отягощенные волшебными браслетами. Хотя Буеслав тоже обещал за него взяться, как только Иван наберет достаточно веса, а пока упражнялся с ним на мечах, потому что к шесту и копью, как заметил Старейшина соколов, у него совершенно не было чутья, зато двуручный меч ложился в руки как родной.

Со Старейшиной воронов было сложнее. У Ивана, да и не только у него, судя по косым взглядам некоторых учителей и ребят, сложилось стойкое ощущение, что Колояр его избегает. Даже во время уроков по рукопашной воронов тот старательно обходил Ивана стороной, и с ним занимался преимущественно правая рука Старейшины, тихий, внимательный Воибор, а упражняться на ятаганах Колояр ему вообще запретил, не объяснив причины.

Это, как ни странно, подкрепило подозрения Ивана, и накануне осеннего праздника урожая и большой ярмарки по его случаю он подкараулил Старейшину сов на выходе из лагеря. Зоран рассказывал всем желающим об истории, основах государственности и управления городом и целыми царствами, о ведении дел с ближними соседями и дальними странами и о других сложных и важных, но не совсем прикладных вещах. Иван не пропускал ни одного урока с ним с того дня, как Ратигор задал ему вопрос, о котором он до того момента не задумывался: «А что ты будешь делать после того, как победишь Змея с его разбойниками? Оставишь с таким трудом спасенное царство в руках предавших его бояр, чтобы они и дальше грабили и третировали твой народ без надежды на достойную жизнь в мире и достатке?»

Зоран, заприметив стоящего у ворот Ивана, вопросительно вскинул белесую бровь.

– Я думал слетать до дома, но ты предлагаешь прогуляться?

– Я вас не задержу, – пообещал Иван. – Я хотел спросить, кто оплачивает все мои расходы в лагере?

Зоран, остановившись, сцепил перед собой руки и несколько секунд молча смотрел на него своими мудрыми черными глазами. Наконец его тонкие морщинистые губы тронула улыбка.

– А говорят, это удел стариков – задавать вопросы, заранее зная на них ответы.

Иван медленно кивнул, обдумывая свои дальнейшие действия.

– Тогда… – Он немного помялся, но все же решился. – Тогда у меня к вам еще один вопрос…