После этого Леня ушел из избы со словами, что должен теперь поведать обо всем Коле, иначе будет нечестно.

Иван, получив от Воробушка горшочек с зелено-желтой мазью, пряно пахнущей травами и чем-то неуловимо-прогорклым, поднялся в светелку. Аккуратно втирая густую мазь в ушибы на груди, он смотрел в окно, как молодой орел, прислонившись к стене сбоку от открытых ворот конюшни, что-то долго рассказывал. Через какое-то время к нему присоединился Воробушек, и между братьями, судя по бурным взмахам руками, завязался горячий спор.

Иван подозревал, что они обсуждали его, но не чувствовал ни малейшей досады. Возможно, из-за странной усталости после всех пережитых за сегодня событий и волнений, стянувших голову тугим полотенцем. А возможно, потому, что в нем что-то изменилось. Старейшина сов изрядно его пропесочил, и за дело, припомнив все его неблаговидные поступки и дурные качества, устыдив и урезонив, но даже не это было главное.

Иван был слишком предприимчивым и целеустремленным, чтобы долго терпеть безделье. А после появления в этом мире он только и делал, что ждал вердикта других о своей судьбе, и это противоречило его деятельной натуре. Отчасти этим объяснялось его глупое поведение, но Ивану хватало ясности ума и скромности, чтобы не обвинять в своих ошибках Старейшин, что те, мол, долго раздумывали.

Да, он был наказан – заслуженно! – и теперь у него оставался всего год, чтобы выучиться ратному делу и одолеть Змея и его разбойников, включая, как выяснилось, бывшего ученика одного из Старейшин, способного обращаться вороном, разговаривать и управлять птичьими собратьями и отличающегося нездоровой тягой к крови и чужим страданиям. Но зато Ивану наконец дали ответ, что его все-таки будут учить. Он больше не чувствовал себя беспомощно подвешенным на веревке посреди непроглядного тумана, для него настала пора действовать, а если он и мог чем-то похвастаться, так это умением сосредоточиваться и выкладываться ради достижения цели. В каком-то смысле он даже испытывал облегчение, что после всех проступков ему больше не стоило надеяться на обретение некой волшебной вещицы, что сделала бы его непобедимым в одно мгновение: непривычный к чудесам, Иван смутно представлял себе, как бы с ней поладил. Но Старейшины обещали выучить его силе и выносливости, обещали сделать из него воина, что было ему знакомо и грело душу, и он собирался в этом преуспеть во что бы то ни стало, несмотря ни на какие трудности и обиды. Он просто перешагнет через них и пойдет дальше.

Поэтому, когда вечером Воробушек принес ему в светелку ужин и, смущаясь, пробормотал, что Коля и Леня пока не готовы разделить с ним трапезу, Иван не расстроился и сердечно поблагодарил за угощение, после чего спросил, когда они завтра отправятся в дружинный лагерь.

– После завтрака, – ответил Воробушек, с опаской вглядываясь в его лицо. Но убедившись, что Иван действительно не сердится, он повеселел и заговорил живее: – Я зайду на рассвете, разбужу тебя, если вдруг проспишь, и, как поедим, мы с Леней тебя отведем и покажем по дороге, что у нас здесь да как. – Он помялся. – Коля сказал, что полетит вперед.

– С ним… – Иван неловко почесал затылок. – С ним и его конем – Булатом – все хорошо?

– Да, – заверил Воробушек. – Ну, не считая его ссадины на ноге, но это случилось еще до тебя, и она уже заживает. А так как ты его не касался, поэтому с их связью все в порядке. Но Коля еще зол, и… – Он беспомощно развел руками. – Он из тех, кого очень трудно обидеть, но если сумеешь, то это надолго. Но ничего, со временем он отойдет. А пока, ну… постарайся не вставать против него на ученических боях, – посоветовал он.

Утром Иван, уже насытившийся и готовый к трудовому дню, вышел из избы как раз вовремя, чтобы проводить взглядом улетающего сокола. Коля, как оказалось, все эти дни ночевал в конюшне с Булатом, о чем Воробушек рассказал накануне, пояснив:

– Булат всего два месяца как избрал его всадником, и первые месяцы им придется по полдня проводить вместе, чтобы закрепить связь.

Ивану не терпелось узнать больше о волшебной велесской породе, но расспросы о богатырских конях он решил отложить на потом. Тем более что до поселения птичьего народа, как оказалось, было рукой подать, и, пройдя с полусотню шагов по тропинке через лес, более не прикрытый чарами, Иван увидел впереди первые дома.

– Добро пожаловать в Гнездовье, – раскинув в стороны руки, широко улыбнулся ему Воробушек.

Иван, идя по утоптанной дороге, крутил головой по сторонам, стараясь ничего не упустить из виду. Первое, на что он обратил внимание, было засилье птичьих мотивов в резных наличниках, на полотенцах на концах причелин[2], на задних коньках крыш, что, если подумать, было ожидаемо. Второе, что его удивило, было непривычно большое число построек из камня – где-то четверть от всех, но не считая этого, город своим видом мало чем отличался от любого другого поселения его мира, что он успел повидать, путешествуя с отцом-купцом. Те же крепкие мужики, забивающие бревна в стыки строящейся избы, те же хозяйки, развешивающие во дворах постиранное белье или носящие воду из колодца, те же ремесленники, предлагающие свои услуги, та же разновозрастная ребятня, бегающая по улицам под дружелюбные окрики следящих за порядком дружинников. Только глаза у некоторых встречных были необычные: желтые, целиком черные или необычно темные при светлых волосах, и у Ивана едва сердце из груди не выпрыгнуло, когда его взгляд остановился на заходящих в калитку одного из дворов мужчины и мальчика, чьи глаза от виска к виску пересекала черная, как сажа, полоска.

Мальчик, на вид немного младше Воробушка, отчего Иван дал ему лет двенадцать, заметив проходящих мимо птичьих братьев, приветливо им помахал и убежал за отцом, судя по их явному сходству, в избу.

Иван так засмотрелся вокруг, что вздрогнул, когда Леня положил руку ему на плечо и потянул влево.

– Площадь и торговище мы тебе позже покажем, а сейчас нас в дружинном лагере ждут. – Он с сочувствием глянул на Ивана. – У нас нет к нему прямой тропы через лес, ученики из Птичьего дома всегда летали туда напрямик, так что тебе придется делать крюк через город.

– Ничего, – пожал плечами Иван, стараясь не показать своего волнения, притупленного ненадолго новыми впечатлениями от городских видов, – пробегусь, не привыкать.

Еще немного покрутив головой по сторонам, он решился спросить:

– Это все посад? Я совсем не вижу защитных стен.

– А-а, – понимающе протянул Леня. – Нет, это потому, что у нас в Гнездовье нет посада, все единый город. Мы стены не жалуем, я так думаю, наша птичья натура не любит, когда что-то закрывает обзор, а на случай нападения тех же южан мы просто поднимаем лес.

– Поднимаете лес? – не понял Иван.

– Видел, как вчера Старейшина Зоран снимал с леса вокруг поляны чары? – спросил Леня.

– Зоран… Так зовут Старейшину сов? – уточнил Иван.

Леня кивнул.

Иван нахмурился. Встреча с Колояром так его потрясла, что он ненадолго самого себя забыл, но все же припомнил, как старец с черными глазами отошел к лесу.

– У него в руке возник гребень… – неуверенно произнес Иван.

– У нас таких несколько, с разными чарами, – объяснил Леня. – Есть и тот, что может мгновенно окружить город непроходимой чащей.

«И не надо никаких крепостных стен возводить», – восхитился про себя Иван.

Вскоре они снова вышли к окраине города на вершине травянистого холма, на котором паслись овцы и козы. Спускающаяся по нему дорога обрывалась у стоящего в низине дружинного лагеря. Два длинных двухэтажных жилых дома, просторная конюшня и множество других хозяйственных построек окружали большое, давно вытоптанное от травы поле, где уже сейчас, судя по мельтешению далеких фигурок, бились на мечах. Еще одна группа ратников занималась на берегу неширокой, всего с десяток саженей, речки, через которую был перекинут арочный деревянный мостик, а на расчищенной и размеченной площадке за лагерем упражнялись всадники.

В груди Ивана защекотало от воодушевления и предвкушения. В таком лагере было всего вдосталь, чтобы вылепить из человека великого воина, было бы желание – а у Ивана оно хлестало через край.

Леня с Воробушком повели его прямиком на центральное поле, попутно разъясняя, какие постройки, мимо которых они проходили, для чего предназначались. Иван удивился, узнав, что кроме воспитания силы и выносливости и обучению ратному искусству здесь еще учили многим другим вещам, начиная со следопытства и казначейства и заканчивая кузнечным и плотницким ремеслом.

– В мирные времена не нужно много людей, чтобы за порядком в городе следить, – ответил Леня на недоумение Ивана, – на заставы или в царскую дружину всех не отправишь, потому многие заодно обучаются второму делу, чтобы было на что семью содержать. А коли южане нагрянут, так, считай, все наши мужики как один встанут, возьмутся за знакомое рукам оружие и дадут им бой.

На поле сражались в дружеских поединках юноши в возрасте от четырнадцати до двадцати. Между ними неторопливо прохаживался Буеслав и еще пара богатырей с сединой в густых бородах, лишь немного уступающих Старейшине в росте и ширине плеч. Небольшая группа ребят помладше в углу упражнялась с деревянными мечами под присмотром мужчины лет тридцати.

– Это Мирослав, младший сын Старейшины Буеслава, – кивнув на него, шепотом пояснил Воробушек, пока они неторопливо, чтобы не попасть никому под руку или меч, обходили поле, направляясь к стоящим поодаль Ратигору и Коле. – И двоюродный дядя Лени.

Иван быстро прикинул.

– Так Старейшина ему, получается?..

– Двоюродный дедушка, старший брат его деда, – подтвердил Воробушек. И пожал плечами. – Род-то один, хотя за века, что стоит Гнездовье, он успел изрядно разрастись и разветвиться, но, если покопаться, каждый орел является каким-нибудь да родственником другому орлу. И так у всех, и это не считая смешанных браков, коих у нас всегда было немало.

– То есть вы здесь все друг другу так или иначе родня? – улыбнулся Иван.

Воробушек хихикнул, кивая.

– Из ближайших к Старейшинам родственников у нас Коля – он племянник Старейшины Ратигора. Савва – сын двоюродного племянника Старейшины Зорана. Вот я Старейшине Деяну – седьмая вода на киселе, в моем детстве мы даже никогда семьями не собирались, так успели отдалиться. Хотя после того как меня отобрали в ученики, Старейшина стал приглашать моих на всякие празднества…

Он внезапно насупился.

Леня, шедший чуть впереди, оглянулся, и Иван удивился откровенно ехидному выражению на лице обычно такого серьезного и собранного юноши.

– Как там Росава, все еще собирается весной за Звягу?

Воробушек побагровел и даже подпрыгнул от негодования:

– Пока я жив, я этого проходимца к ней и близко не подпущу!

Леня запрокинул голову и раскатисто захохотал, так что все на поле невольно повернули к ним головы. Немного успокоившись, но продолжая посмеиваться, Леня пояснил для Ивана:

– Росава – старшая сестра Воробушка, невеста на выданье. К ней этой зимой Звяга, старший внук Старейшины Деяна засватался, обе семьи пока в раздумьях, хотя Рося согласна хоть завтра. Зато Воробушек ни в какую, как видит Звягу, так тут же налетает и давай клевать, порой буквально, если прямо в птичьем обличье заметит.

– Чем он тебе так не угодил? – сдерживая улыбку от вставшей перед глазами картины, как дерзкий воробей с возмущенным писком пикирует на спокойно идущего себе по улице парня, спросил Иван рыжего мальчика.

Тот сощурился, так что большие серо-голубые глаза превратились в узкие щелки, и упрямо выставил подбородок.

– Он нас все детство с дружками своими задирал, проходу не давал, а теперь братом мне стать хочет? Не бывать этому!

– С тех пор почти десять лет прошло, – вздохнув, протянул Леня тем особым тоном, по которому Иван предположил, что этот разговор с ровно теми же словами звучал между ними уже много-много раз. – Звяга давно остепенился и поумнел. Сколько раз он у тебя прощения просил?

– Да пусть хоть запросится, – уперся Воробушек, отворачивая голову.

– Дождешься ты, и Рося тебя за Звягу общипает, – добродушно пригрозил Леня.

Он все оглядывался на Воробушка и не заметил, что они успели подойти к Радимиру и Коле. Молодой сокол, расслышав его последние слова, насмешливо заметил:

– На твоем месте я бы больше беспокоился за собственные перья, если ты и на осеннюю ярмарку Богдану в хоровод не позовешь.

Иван, шедший за Леней, увидел, как по сильной шее молодого орла поднимается красная волна.

– Она тут ни при чем, – неловко пробасил тот.

Взгляд ухмыляющегося Коли скользнул на Ивана, и с его лица в один момент сошло все веселье. Стиснув челюсти, он демонстративно отвернулся.

Иван, помня совет Воробушка дать соколу остыть, молча поклонился Ратигору. Старейшина, кивнув, окинул его оценивающим взглядом.

– С каким оружием ты знаком?

– С мечом в основном, нас со старшим братом старый друг семьи учил, – с готовностью ответил Иван. – Еще из пращи и из лука стрелять умею.

– Копье? – изогнул бровь Старейшина.

Иван помотал головой.

Ратигор задумчиво хмыкнул и покосился куда-то за спину Ивану. Отточенное за последний год чутье загремело предупреждающим колоколом, и Иван ничего подумать не успел, а уже развернулся боком и отпрыгнул назад, одновременно потянувшись к спрятанному в голенище сапога ножу. И замер при виде Буеслава, со свистом рассекшего сверху вниз воздух не деревянным, а настоящим боевым мечом точно в том месте, где мгновение назад было правое плечо Ивана. Удивительно, как такой громоздкий богатырь сумел подойти к нему почти незамеченным.

Буеслав, выпрямившись, одобрительно покосился на Ивана и прогудел:

– Неплохо. Есть над чем поработать, но уже неплохо.

Воробушек, юркнувший за спину Лени, который, в свою очередь, не сдвинулся, испуганно поднял округлившиеся глаза на Старейшину орлов. Иван, чувствуя, как по жилам разбегается распаленная страхом и азартом кровь, облизнул губы.

Ратигор указал на него и трех учеников:

– Сбегайте кружок вокруг лагеря, разогрейтесь. – Он встретился глазами с Иваном: – И мы посмотрим, на что ты годишься.

Коля немедленно сорвался с места и умчался прочь, не дожидаясь остальных. Иван, Леня и Воробушек без особой спешки побежали за ним. Когда они вернулись на центральное поле, Коля уже бился с одним из старших ребят на длинных шестах, заменяющих боевые копья: они заканчивались вымазанными в извести мешочками, оставляющими на теле соперника белые следы, по которым было легко судить, где того «ранили».

Пока Леня ушел биться на деревянных мечах с Мирославом, а Воробушек без особого энтузиазма махал шестом, Ратигор с Буеславом провели Ивана через ряд упражнений, проверяя его выносливость, ловкость, скорость реакции и умение обращаться с мечом. После неравного сражения со Старейшиной, в ходе которого Иван только и делал, что отбивался и катался по земле, уходя от мощных, но удивительно быстрых и совершенно непредсказуемых ударов орла, в итоге не нанеся ни одного своего, Буеслав посчитал его неготовым к настоящему бою, но похвалил его учителя за заложенные крепкие основы.

Пока Ратигор с Буеславом обсуждали его подготовку и как еще его испытать, взмыленный, но довольный Иван, понявший, что мало чем уступает другим упражняющимся на поле будущим ратникам, отошел к стоящей на краю поля бочке с водой, зачерпнул полный ковшик воды и с жадностью осушил. Он смывал с лица налипшую пыль и пот, от которого саднили глаза, когда у него волосы на затылке зашевелились, и Иван, резко выпрямившись, закрутил головой по сторонам. Взгляд почти сразу наткнулся на знакомую фигуру, почти скрытую в тени одной из построек. Но стоило их глазам встретиться, как Колояр тут же развернулся и быстро ушел.

– Коля! – привел Ивана в чувство громкий окрик Ратигора.

Следом Старейшина соколов взмахом руки подозвал Ивана, а сам отправился на дальний конец поля, успевшего к тому моменту опустеть: Буеслав отправил младших с Мирославом на речку, а старших – наматывать круги вокруг лагеря.

Дождавшись, когда они подойдут, Ратигор указал на противоположный угол поля:

– Пробегите-ка по прямой, посмотрим, кто быстрее.

Коля даже легонько отпрянул и открыл рот, чтобы возмутиться, но Ратигор остановил его, вскинув ладонь:

– Не спорь. Сейчас мы Ивана смотрим. Приготовились, на счет три.

Поджав губы, Коля коротко кивнул и, упорно не смотря на Ивана, встал у начала поля, готовый в любой момент сорваться с места. Иван, встряхнув руками и ногами, встал рядом, преисполненный надежды: он видел, как Коля бегает, и, будучи самым быстроногим среди ровесников Бряжска, прикинул, что у него были неплохие шансы оставить оскорбленного сокола с носом.

– Один. Два. Три! – скомандовал Ратигор, и Иван сорвался вперед стрелой.

Но… Коля оказался быстрее. Иван зря решил, что юный сокол показал всю свою прыть, когда убегал от них на разминочный круг вокруг лагеря. Даже без крыльев он мчался, словно не касаясь земли, и как бы Иван ни старался, как бы ни гнал себя вперед, он едва преодолел две трети поля, когда Коля пересек его границу и обернулся. Но победная улыбка немедленно сошла с его лица, и, когда Иван через пару мгновений остановился рядом и, упершись руками в колени, тяжело запыхтел, сокол как-то странно на него посмотрел и, не сказав ни слова, быстрым шагом направился прочь.

Иван, выпрямляясь, недоуменно посмотрел ему в спину, но тут в него, едва не сбив с ног, врезался Воробушек и, сверкая глазами от восторга, воскликнул:

– Ну ты даешь!

– Что? – не понял Иван. – Я же проиграл!

– Коля – сокол! – произнес Воробушек таким тоном, будто говорил с неразумным младенцем. – С ними никто не сравнится в скорости! Это как… пытаться обогнать молнию!

– А Коля еще и быстрее всех среди соколов, – добавил, подходя, Леня. В его глазах тоже читались удивление и одобрение.

– Хотите сказать… – слегка воспрянул духом Иван. – Я неплохо пробежал?

Воробушек с силой хлопнул его по спине.

– Неплохо?! Да ты уже сейчас половину соколов оставишь пыль за собой глотать!

– Воробушек как всегда преувеличивает, – подошел к ним Ратигор. В руках он нес латунную шкатулку. – Но ты действительно смог бы многих оставить позади.

Иван невольно выпятил грудь, довольный похвалой.

– Однако, – спустил его с небес на землю Старейшина, – едва ли этого будет достаточно, чтобы победить целое разбойничье войско. И этого будет совершенно точно недостаточно, чтобы победить бывшего ученика Колояра, – обрубил он.

Плечи Ивана обвисли. Конечно, он и сам это понимал, но слышать суровую правду было все равно горько.

– Но у меня впереди еще год, думаете, я сумею?.. – осторожно начал он.

Но Ратигор, к его ужасу, замотал головой.

– Глубоко сомневаюсь. Роня… – Он поморщился, будто от одного этого прозвища у него сводило скулы. – Роня к моменту изгнания почти завершил ратную подготовку, к тому же успел многое перенять у Колояра. За один год обычной нашей учебы тебе его ни за что не нагнать.

– Как же так… – расстроился Воробушек.

Но цепкий ум Ивана ухватился за слово «обычная», и он сощурился на Ратигора, чье лицо ничего не выражало. Но в глубине его темных зорких глаз что-то подозрительно поблескивало.

– А если учиться «необычно»?.. – не договорил Иван.

Губы Старейшины легонько дрогнули. Он поднял крышку шкатулки, явив четыре плоских серебристых браслета шириной в пару пальцев.

– Это волшебные утяжелители, – пояснил Ратигор, вручая шкатулку Лене и беря из нее один браслет. – Их вес подстраивается под носящего, создавая постоянную нагрузку, что будет увеличиваться и уменьшаться в зависимости от состояния и здоровья человека.

Иван с интересом глянул на браслет. Всю его поверхность покрывали какие-то знаки.

– Значит, с ними я быстрее стану сильнее?

– Если выдержишь, – не стал лукавить Ратигор. – Они зачарованы так, чтобы не рвать мышцы и не ломать кости, но поначалу тебе будет казаться, что тебя выкручивает и четвертует заживо, и так днем и ночью, пока ты будешь наравне со всеми упражняться и учиться. И так, пока мы не скажем, что их пора снять. – Он серьезно посмотрел в глаза Ивану. – Говорю сразу, это будет сплошная мука, ты проклянешь и нас всех и самого себя, что согласился.

Иван задумчиво закусил губу. От него не укрылось, как Леня при виде браслетов слегка побледнел, будто его замутило от воспоминаний о старой боли. Заметив внимание Ивана, молодой орел поморщился и забурчал:

– Мне в пятнадцать дали их поносить полгода… – Он покачал головой. – Это очень странное ощущение, когда тебе хочется на стенку лезть, так тебе все мышцы и кости корежит, но ты и пальцем пошевелить не можешь, будто тебя всего пудовыми гирями обвешали.

– И это он носил только два, – кивнул Ратигор. – А тебе я предлагаю все четыре.

– Четыре? – в ужасе переспросил Леня. – Но четыре…

– Мало кто выдерживал – я знаю, – договорил за него Старейшина. И снова повернулся к Ивану. – Поэтому и говорю, что это будет очень тяжело, почти невыносимо. – Он поднял указательный палец. – Но именно что «почти». Задача этих волшебных утяжелителей – вынудить тебя быть на пределе своих возможностей. А затем… – Он со значением дернул бровями. – Превзойти их.

Иван сглотнул, подавленный суровостью его тона. Но разве у него был выбор? Расправив плечи, он встретился глазами со Старейшиной.

– Я согласен.

Ратигор кивнул и махнул рукой на ноги Ивана:

– Разувайся.

Встав босиком, Иван с интересом смотрел, как присевший на корточки Ратигор разводит половинки браслета в стороны и надевает ему на левую щиколотку, не сводя до конца. Повторив то же самое со вторым браслетом на правой щиколотке, Старейшина встал и надел третий браслет на левое запястье Ивана. Четвертый при ближайшем рассмотрении отличался от остальных: посреди него блестела ограненная полукругом кровавая яшма.

Иван, пока ничего особенно не чувствуя, вопросительно посмотрел на Ратигора.

– Приготовься, – коротко сказал он, беря браслет с камнем обеими руками, и со щелчком соединил половинки.

Яшма засияла, и от нее по узорам браслета разлилось красное сияние. Затем – уже сам собой – защелкнулся браслет на левой руке, мгновением позже – на ногах, и по ним тоже будто разбежалось алое кружево. Все четыре браслета сузились и словно обтекли запястья и щиколотки Ивана, став почти не ощутимыми, как мягчайшая кожа, совершенно не сковывающая движения.

А затем… Иван с придушенным криком упал на четвереньки. Руки и ноги будто оттянули крюками, едва не вырвав из плеч и таза, и теперь его всего вдавливало в землю, но сведенные дикой судорогой мышцы не давали не то что растянуться, даже пошевелиться. Иван, невидяще вытаращив глаза, чувствовал, как по одеревеневшему телу прокатывают по очереди то огненные, то ледяные волны, и каждый мускул, о существовании половины которых он никогда до этого момента не задумывался, взбрыкивал под их натиском, как игривый теленок.

В ушах ревела кровь, по щекам катились горячие слезы, изо рта вырывались влажные всхлипы.

Иван не знал, сколько это продолжалось, но постепенно, одна за другой, мышцы перестали скакать, как лягушки на углях, и в них разлилась чугунная тяжесть. Даже дышать стало неимоверно трудно, вчерашние ушибы от копыт, о которых он успел почти забыть, заныли с новой силой, но Иван заставил себя глубоко вдохнуть и заморгать осоловевшими веками.

– …к утру пройдет, – сквозь медленно стихающий шум в ушах донесся до него голос Ратигора. – Утяжелителям нужно к нему подстроиться. Сегодня пусть лежит, спит, если получится, давайте ему воду и бульон, вечером можно немного каши и смоченной хлебной мякоти, если захочет. Завтра будет легче, ну, насколько это возможно.

Иван приподнял голову, весившую сейчас, как полная солений бочка, и встретился с круглыми, как блюдца, глазами Воробушка. Леня, слушая наставления Старейшины соколов, кивал и посматривал на Ивана с нескрываемой жалостью.

Ратигор хлопнул молодого орла по плечу и, забрав пустую шкатулку, ушел. Леня с Воробушком присели на корточки перед Иваном, который, осваиваясь в своем теле как в неродном, медленно и неловко сел на колени. Спину он выпрямить до конца не смог – она ныла так, будто по ней проехала телега, а следом и лошадь, эту телегу везущая, проскакала.

– Ты как? – с сочувствием прогудел Леня и протянул ему ковшик с водой.

– Не знаю… с чем сравнить… – прохрипел Иван. Даже языком ворочать было трудно. Подняв дрожащие от натуги руки, он поднес ковшик к пересохшему рту, попутно расплескав половину воды. Но отпил без посторонней помощи, что уже можно было посчитать достижением.

Пока Воробушек относил пустой ковшик, Леня, забросив руку Ивана себе за шею, подхватил его за пояс, и они вместе встали. Воробушек помог ему снова обуться, и втроем они побрели из дружинного лагеря. Колени Ивана грозили в любой момент подломиться, ступни едва отрывались от земли, но через пару десятков шагов он немного расходился, хотя и продолжал висеть на Лене мешком.

Путь через город и назад на поляну к Птичьей избе Иван запомнил смутно, он показался ему нескончаемо долгим и одновременно бессвязным, как в тумане. Из-за невыносимой тяжести во всем теле он не мог поднять головы и видел только свои шаркающие ноги. Мысли тоже копошились, как разжиревшие гусеницы, медленно и бестолково, и через какое-то время все раздумья Ивана свелись к тупому повторению: «Раз шаг… Два шаг… Раз шаг… Два шаг».

Наконец вытоптанная земля сменилась мягкой травой, затем ступеньками крыльца и лестницы. Воробушек, убежавший вперед, как раз заканчивал приминать разложенное под окном сено, когда Леня дотащил Ивана по лестнице в светелку.

Пробурчав что-то, отдаленно похожее на «спасибо», Иван из последних сил удержался, чтобы не рухнуть лицом в сено, вместо этого при поддержке Лени вытянулся на спине, кряхтя, как столетний старик, и, закрыв утомленные веки, провалился в беспамятство.