Иван не знал, что и думать.

Под его растерянным взглядом Старейшина сов отошел к краю леса и взмахом руки призвал себе в ладонь деревянный гребень. Одновременно с этим деревья вокруг поляны на секунду замерцали и будто хором выдохнули, спугнув взметнувшихся птиц. Старший сокол и старший орел что-то коротко сказали своим ученикам и улетели, после чего Коля ушел в конюшню, а Леня, с непонятным выражением лица быстро глянув на Ивана, медленно направился к избе.

Старейшина воробьев обнял Воробушка, кивком указал на Ивана и, обратившись, тоже улетел.

Воробушек еще несколько секунд постоял не шевелясь, затем шумно вздохнул и подошел к Ивану.

– Можешь встать? – спросил он, протягивая ему руку. Кончики его ушей горели, и он не смотрел Ивану в глаза.

Иван, поколебавшись, взялся за узкую ладонь, но встал сам, понимая, что худому мальчику при всем желании его не поднять. Мышцы ног слегка ныли после пут.

– Я… – неуверенно начал Воробушек, но осекся и закусил губу.

– Так ты все наврал? – вырвалось у Ивана. Он не собирался об этом спрашивать и уж точно не хотел, чтобы это прозвучало так резко, но в его голове царил такой бардак, что язык ухватился за первую попавшуюся мысль.

– Что?.. Нет! – вскинулся Воробушек. – Я не врал! Я просто… Не все сказал… Мне Старейшины приказали, я не хотел, честное слово!.. Но я говорил правду! Не только про оберег с Хранилищем, но и про Посвящение, и про себя…

– Даже что никак дело по душе найти не можешь? – ядовито спросил Иван. – А в скоморохи не пробовал податься? Как ловко ты меня вокруг пальца обвел!

Воробушек отшатнулся, как от удара, и побелел, так что его веснушки стали напоминать просыпанную на скатерть гречиху.

В животе Ивана стало нестерпимо горячо от чувства вины, и он закрыл ладонями лицо и застонал.

– Нет… Я не это хотел сказать…

Убрав ладони за шею, он запрокинул голову к ясному голубому небу и постарался привести мысли в порядок.

Так-то разумом он понимал, что не имел ни малейшего права в чем-то винить Воробушка. Верно бы он поступил, ослушавшись Старейшин? Разве желание оставаться благородным в собственных глазах важнее обязательств перед своими учителями и народом? В конце концов, никто здесь не знал Ивана, он был чужаком, явившимся из другого мира; естественно, что к нему относились с опаской и подозрением, а он своими выходками лишь сильнее их распалил. Конечно, Старейшины хотели узнать, что он за человек и каковы его намерения, ведь в первую очередь их заботит благополучие своих людей. Как и должно быть. Требовать к себе особого отношения, тем более когда ты не сделал ничего, чтобы его заслужить, значит ставить себя выше других, а не это ли ярчайшее проявление высокомерия?

Иван горько усмехнулся. Как там Старейшина сов о нем сказал? Что его самоуверенность и высокомерие убьют его раньше разбойников? К этому было бы справедливо добавить обидчивость и нежелание признавать свои ошибки. А если Иван надеялся за оставшийся год – при мысли, что у него остался всего год, сердце холодело и пускалось в испуганный галоп – выучиться ратному делу, ему самое время было не просто засучить рукава, но и вычистить из себя дурь, едва не стоившую ему единственного шанса спасти родных и все Беловодье.

Выдохнув сквозь зубы, он опустил глаза на Воробушка, ссутулившегося, словно в ожидании новых словесных уколов.

– Прости. Ты все сделал правильно. Я на тебя не сержусь… – Он помолчал и признался: – Ладно, может, я немного обижен, но это пройдет.

Воробушек с опаской глянул на него исподлобья, но что-то в лице Ивана заставило его расслабить плечи.

– Ты тоже прости, – сказал он, смущенно потирая правое плечо. – Я правда не хотел этого делать…

– Но должен был, – договорил Иван, кивая. – Все хорошо, что хорошо кончается. Мир? – протянул он ему руку.

Воробушек просиял:

– Мир!

Они схватили друг друга за запястья, и рыжий мальчик довольно зарделся от воинского пожатия.

– Но ты теперь, получается, один из нас! – выпалил он, когда они двинулись в сторону избы. – Мой Старейшина сказал, что ты будешь жить с нами! Еще он сказал завтра привести тебя в дружинный лагерь, чтобы ты показал, что умеешь.

Иван поморщился, потирая грудь. Заметив это, Воробушек сочувственно спросил:

– Сильно он тебя копытами?

– В стойло напротив отбросил, – не стал лукавить Иван. – Хорошо, что я в сено влетел, а не в стену.

– Да уж! – округлил глаза Воробушек. – Но тебе еще повезло, что Булат добряк по натуре, так-то велесских коней, выбравших себе всадников-ратников, учат убивать противников в бою с одного удара.

Иван неуютно сглотнул и покосился в сторону конюшни.

– Я тебе дам мази целебной. До утра, конечно, не пройдет, но с ней все быстрее заживает, – пообещал Воробушек. А заметив взгляд Ивана, понизил голос: – А от Коли пока держись подальше. Он за Булата и сам умрет и никого не пожалеет, поэтому сейчас и слушать тебя не станет. Дай ему остыть.

– Я просто… – начал Иван, снова поворачиваясь к избе, но оборвал себя, встретившись глазами с Леней.

Тот, как оказалось, остановился у крыльца и переводил пристальный взгляд между Иваном и Воробушком, и, если Ивану это не почудилось, выражение лица у него было одобрительное. Воробушек, тоже заметив юного орла, метнулся к нему.

– Леня! Почему все так странно себя вели? О ком говорил Иван? Почему Старейшина Колояр так испугался?

Леня, разом помрачнев, досадливо крякнул и зашел в избу, но Воробушка это не смутило, и он, не сбавляя скорости, порхнул следом за ним в сени.

От следующего его вопроса у Ивана екнуло сердце.

– Это как-то связано с его изгнанным учеником?

Ноги Ивана будто сами собой понесли его в избу.

Леня стоял у стола с насупленным видом, скрестив на груди руки, а Воробушек наскакивал на него совсем как настырная и бесстрашная пичужка:

– Рассказывай! Ты точно все знаешь, я по глазам вижу! Я тогда еще маленьким был, помню лишь, что случилось что-то плохое, и папка нас целую седмицу со двора не пускал, и все взрослые ходили напуганные. А потом вдруг успокоились, но никто нам толком так ничего и не рассказал.

– Потому что детям знать о таком не положено, – прогудел Леня.

– Я уже не ребенок! – воскликнул Воробушек и ткнул пальцем в замершего на пороге Ивана. – А он имеет право знать, если речь правда об ученике Старейшины Колояра!

Уголок рта Лени приподнялся.

– Ну, с первым я бы поспорил, – хмыкнул он. Не обращая внимания на возмущенное квохтанье Воробушка, он, посерьезнев, глянул на Ивана и потер ладонью губы. – Но да ладно…

Отодвинув стул, он грузно опустился на него и взмахом руки предложил умолкшему Воробушку и Ивану присоединиться. Когда те сели по бокам от него, Леня припечатал каждого из них суровым, не терпящим возражений взглядом:

– То, что я расскажу, не должно покинуть эти стены, вам ясно?

Они кивнули.

Леня тяжело вздохнул.

– Жаль, Саввы нет, он куда больше моего знает. Они с Роней – так звали Вороненка – были ровесниками.

– Они дружили? – спросил Воробушек, наклоняясь вперед, будто боялся упустить хотя бы слово.

– Нет, – сказал, как обрубил, Леня. – Точно нет. Ты знаешь, какой Савва, – со значением посмотрел он на Воробушка. И пояснил для Ивана: – Трудно найти человека добрее, чем он. Он все для тебя сделает, последнее отдаст. Совы этим отличаются, не только умом, но и добрым, чутким сердцем. Но Роня…

Он сокрушенно покачал головой.

– Мне было двенадцать, когда Старейшина Буеслав привел меня в Птичий дом. Савве и Роне тогда было по шестнадцать. Мама Рони умерла в родах, а отец так тосковал по ней, что ушел на дальнюю заставу и там сгинул. Роню воспитывала родня, пока Старейшина Колояр его не заприметил. – Леня с легкой грустью улыбнулся. – Я был так счастлив и горд, что меня отобрали в ученики, так хотел подружиться с новыми братьями, что я ушам своим не поверил, когда Савва отвел меня в сторонку и попросил быть с Роней осторожным и не верить ему.

– Савва так сказал?! – вытаращил глаза Воробушек.

– Сказал, – кивнул Леня, – и затем повторял еще не раз, потому что я по глупости не внял, наоборот – даже злился на него поначалу, как он мог так говорить о нашем брате! И Роня был ко мне добр, показывал, как биться на ятаганах…

При слове «ятаган» Иван невольно вздрогнул.

– Ятаганы – традиционное оружие воронов, как копье – традиционное оружие соколов, а меч – орлов, – внимательно наблюдая за его реакцией, пояснил Леня. – А самые умелые вороны предпочитают сражаться… двумя ятаганами.

Иван разомкнул пересохшие губы и заставил себя спросить:

– Этот Роня… тоже сражался двумя ятаганами?

Леня помрачнел, правильно истолковав причину его вопроса, и подтвердил:

– Старейшины воронов все владеют боем на двух ятаганах. – Он вернулся к рассказу: – Но, хотя у меня душа не лежала прислушиваться к словам Саввы, со временем я уже не мог отрицать, что в них было зерно истины. Роня… В нем было что-то… Темное. Все вороны от природы тихие и замкнутые, предпочитают держаться сами по себе и не любят большие скопления народа, поэтому их с детства тормошат, чтобы они заводили друзей, общались, пробовали себя в разных занятиях и потехах, и тогда они по-настоящему раскрываются. Нет более верного друга и соратника, чем ворон, – с чувством произнес он, глядя Ивану в глаза. – Они никогда не возглавят войско, это не в их натуре, но за своего царя и воеводу, за тех, кому преданы, пойдут хоть на край света, хоть на верную смерть. И придумают, как ее обмануть и победить даже в неравной схватке, потому что они не только прирожденные воины, но и невероятно умны.

– Я в детстве боялся Старейшину Колояра, – тихо признался Воробушек.

Леня добродушно фыркнул.

– Потому что от его глаз ничего не скроется, с ним не забалуешь. Но если бы меня спросили, кто из Старейшин сильнее всех ратует за наш народ, я бы назвал Колояра. – Он покачал головой: – Поэтому, наверное, Роня так долго оставался безнаказанным, никто попросту и помыслить не мог, что он способен на нечто подобное. Сам Колояр, как мне кажется, до конца не верил. Пока не стало слишком поздно…

Он замолчал, заплутав в воспоминаниях.

– Так… что Савва чувствовал такого в Роне? – робко спросил Воробушек.

– Я не знаю, что чувствовал он, – ответил Леня. – Но когда я наконец начал прислушиваться к своему нутру… – Он не сразу подобрал слова. – Когда мы с Роней оставались наедине… у меня начинало свербить между лопатками, будто позади кто-то стоит и сейчас всадит мне нож в спину. Я долго убеждал себя, что мне просто чудится, потому что в городе от Рони ничем таким не веяло, но сейчас понимаю, что это потому, что на людях он держал себя в узде, боялся, что Старейшины или кто еще из взрослых что-то не то заметят, а здесь, в избе, со мной и Саввой, давал себе волю. Я, глупый, радовался, что терпеть это дурное ощущение приходилось не так часто: Роня почти все свободное от ученья время проводил в лесу, вороном, даже ночевал там.

– Но мне Старейшина Деян запрещает так долго воробьем быть, – удивился Воробушек.

– Это из-за Рони пошло, – пояснил Леня. – Уже когда пыль улеглась и Старейшины стали разбираться, как все так вышло, и узнали, что Роня обычно по полдня, а то и дольше проводил вороном, они решили на всякий случай ввести правило, что никому из способных обращаться нельзя пребывать в птичьем обличье дольше четырех часов в день, за исключением особых обстоятельств. Они опасаются, что в противном случае мы можем постепенно растерять нашу человечность.

– Но ты в это не веришь? – спросил Иван.

Леня покачал головой:

– Нет, я думаю, что дело не в том, что Роня стал таким по какой-то причине, в нем что-то было сломано от рождения. А его любовь обращаться вороном была не более чем одним из знаков, что мы все упустили из виду. А их, оглядываясь назад, было немало…

Вздохнув, он продолжил:

– Еще до того как меня привели в Птичий дом, по городу гуляли слухи о таинственном воришке, орудующем втихую, не оставляя следов. Самое странное было, что воровал он без всякого разбору, в одну ночь мог дорогой серебряный гребень с каменьями стащить, в другую – вырезанную наспех корявую деревянную лошадку. Происходило это достаточно редко, чтобы люди успевали позлиться, погоревать да махнуть рукой и забыть, особенно если пропадала какая-нибудь безделица, поэтому и поиски велись спустя рукава. Даже когда из дома одного из Старейшин стянули волшебный клубок, шума почти не было, хотя дружинники обшарили весь город и окрестности. Куда больше всех взволновало, когда в лесу начали находить убитых животных. Не съеденных, а именно растерзанных, жестоко и бессмысленно.

Воробушек сосредоточенно нахмурил лоб:

– Это поэтому нам в детстве папка какое-то время запрещал одним в лес ходить?..

– В лес вообще какое-то время никого не пускали после того, как там стали находить убитых птиц, – со значением произнес Леня, и Воробушек громко ахнул.

Иван не сразу понял, что в этом было такого на фоне уже убитых животных, но затем догадался, что для птичьего народа убийство птиц, пожалуй, действительно выходило за рамки понимания.

– И этого Роню что, никто не подозревал? – не поверил он.

Леня развел руками.

– Не скажу, что совсем не подозревали. Не больше других. Скорее, никому не хотелось верить, что кто-то из наших людей способен на подобное, как и указывать на кого-то пальцем, чтобы потом оказалось, что обвинили невиновного. А Роня вел себя очень осторожно, особенно после нагоняя, что устроил ему Старейшина Колояр на осенних игрищах: Роня тогда серьезно ранил нескольких ребят. Это списали на неопытность и мальчишескую горячность, но Роне и до того много раз делали замечания, что он не знал меры в дружеских поединках, продолжал бить, даже когда соперник просил пощады, будто совсем не знал жалости или… – Он помялся. – Или его радовала чужая боль.

Воробушек гулко сглотнул. Иван скрипнул зубами, но смолчал.

Леня потер лицо ладонями, оттягивая необходимость приступить к самой неприятной части рассказа.

– Четыре года назад нас в Птичьем доме все еще было трое. Воробушку, – кивнул он на рыжего мальчика, – было только одиннадцать, Коле – тринадцать, и его уже приметили в ученики, но Старейшине Ратигору пришлось на полгода уехать по царскому приказу на север, поэтому Коля до его возвращения ближе к зиме продолжал жить в отчем доме. Я сказал, что нас было трое, – поправил он себя, – но Роня к тому моменту почти перестал здесь появляться, так что мы с Саввой жили, по сути, вдвоем. Им с Роней было уже по девятнадцать, до Посвящения рукой подать, и Савва, как мне кажется, несмотря на все свое неприятие Рони, убедил себя дождаться вердикта Чудесного хранилища, правда ли он так ужасен, как подсказывало Савве чутье, или он зря его оговаривал. – Леня горько усмехнулся. – И за это, боюсь, он будет корить себя до конца своих дней не меньше Старейшины Колояра.

Вздохнув, он спросил Воробушка:

– Помнишь соколицу Летеницу?

Тот нахмурился:

– Конечно, помню! Но при чем тут она, она же утонула в озере… – Оборвав себя на полуслове, он в ужасе округлил глаза, и с его лица сошла вся краска.

Леня перевел взгляд на Ивана и пояснил:

– Летенице было семнадцать, красавица, каких поискать, еще и умница, на лекаря училась, а пела так, что ей в предки в шутку соловьев записывали. Никто не знал, что Роня положил на нее глаз, он со всеми был одинаково дружелюбен, но уже потом мы поняли, что у него совсем не было друзей, одни говорили, что он дружил с таким-то, а тот отнекивался и кивал на другого, и так по цепочке без конца. К Летенице многие сватались, но ни ее родители, ни подружки никогда не видели, чтобы Роня к ней подходил, что-то дарил. Возможно, у него и не было никаких особых чувств к ней, просто ей не посчастливилось оказаться не в том месте не в то время.

Он снова посмотрел на Воробушка:

– Что вам взрослые тогда сказали? Что она утонула?

Тот медленно кивнул:

– Что она гуляла вечером одна у озера, оскользнулась, упала в воду и ударилась головой о камни.

Леня поморщился.

– Старейшины не хотели никого пугать, хотя, конечно, многие догадывались, слухи разные ходили, но, к чести знающих, все постарались их замять, потому что правда была слишком страшной. Летеницу нашли в озере – да, но попала она туда не случайно и совершенно точно не сама. – Он сцепил перед собой руки, так что костяшки пальцев побелели. – Я знаю об этом только потому, что я ученик Старейшины, но даже нам с Саввой не рассказали всех подробностей. Но ее… тело… было все исполосовано, так что родителям ее так и не показали, схоронили обернутой в простыню. Все порезы были неглубокие, не смертельные…

– Ее мучили? – закрыл ладонями рот Воробушек. Его большие глаза заблестели от слез.

Леня мрачно кивнул.

– Связали и мучили. А потом… – Он сглотнул и выдавил: – Топили, держа голову под водой, судя по следам на берегу и по тому, что ее ноги остались сухими.

Бледное лицо Воробушка враз позеленело, и Леня, заметив это, зачастил дальше:

– Когда Летеница не вернулась домой с прогулки, ее родители сразу оповестили дружинников, а те – Старейшин. Все взрослые, кто мог обращаться, разлетелись по округе, и ее быстро нашли. Старейшина Колояр обнаружил на ее руках чужую кровь, провел обряд, и так они узнали, что убийцей был Роня. – Он устало вздохнул. – Не знаю, зачем он это сделал. Может, Летеница его чем обидела и он сорвался? А может, он просто знал, что его время на исходе и волшебное Хранилище выдаст Старейшинам его черную натуру, когда откажется одарять его чудесами, и решил напоследок разгуляться? Не знаю… – повторил Леня. – Я знаю лишь, что Старейшины погнались за ним вместе с дружинниками и убили, но всем непосвященным сказали, что его изгнали.

Иван, придавленный жуткой историей, встрепенулся:

– Убили? Но тогда кто…

Леня поднял руку, оборвав его.

– Ты сказал, что у убийцы твоего отца такая же отметина на глазах, как у Старейшины Колояра?

Иван кивнул и уточнил:

– Такая же черная полоса от виска к виску.

– Она проявляется у воронов, способных обращаться. Что-то вроде отличительной черты. У нас, орлов, соколов и воробьев, глаза с возрастом становятся коричневыми, у сов – черными, желтыми или оранжевыми, а у воронов появляется такая полоса. А раз тот ворон вдобавок еще и сражается двумя ятаганами… Это может быть только Роня.

– Но ты сам сказал, что Старейшины с дружинниками его убили, – напомнил Воробушек.

Леня неуютно заерзал.

– Они нашли мертвого ворона, подбитого стрелой, выпущенной одним из дружинников. – Он быстро глянул на Ивана: – Если мы умираем в птичьем обличии, то так и остаемся птицей.

– Хочешь сказать, они подстрелили какого-то ворона и, не разобравшись, решили, что все, беда в прошлом? – возмутился он.

– Не все так просто, – покачал головой Леня. – Раз Старейшины, тем более Старейшина Колояр, решили, что это Роня, значит, тот ворон должен был походить на него как две капли воды, слишком большое совпадение, вам так не кажется?

– Ты о чем? – недоуменно нахмурился Воробушек.

– Я о том, что Роня, видимо, ожидая чего-то подобного, заранее приметил себе подходящую подмену.

Воробушек, осененный какой-то ужасной мыслью, отшатнулся и едва успел ухватиться за край стола, иначе так бы и повалился с табуретки.

Леня опять пояснил для непонимающего Ивана:

– Оборачиваться птицей рода – не единственное умение, обязательное для Старейшин и их учеников. Мы также должны уметь говорить с птицами и управлять ими. Это не поощряется – отнимать волю у нашего птичьего брата, но в случае крайней необходимости мы можем призвать их на помощь, направить, например, на врага. Как я уже сказал, это было бы слишком большим совпадением, что во время погони за Роней в глухой чаще леса неподалеку от волшебного дуба подстрелили похожего на него ворона. Скорее Роня… заставил его подставиться под стрелу вместо себя.

– Но это же… – прошептал Воробушек. По его щекам покатились слезы.

– Убийство, – кивнул Леня. – Для меня убить орла – это то же самое, что убить брата или отца, мы родня, у нас единый предок, единый язык, а уж отправить на верную смерть брата, подчиненного твоей воле, чтобы самому спастись… – По его могучей шее заходили желваки.

Они недолго помолчали, слышно было лишь приглушенные всхлипы Воробушка.

– Получается, – медленно проговорил Иван, – пока все здесь думали, что Роню убили, он с помощью волшебного дуба перебрался в мой мир? И продолжил творить зло уже там, прибившись к разбойникам?

– Получается, так, – угрюмо кивнул Леня.

– Но… как волшебный дуб его пропустил? Я всю душу обнажил, о всей своей жизни и бедах рассказал, чтобы он мне явился… – процедил срывающимся от гнева голосом Иван.

Но Леня замотал головой:

– Это с вашей стороны волшебный дуб зачарован являться лишь людям с добрыми помыслами, потому что в нашем мире слишком много чудес и волшебства, чтобы впускать в него злую волю извне. И своей хватает, – с горечью добавил он. – С нашей стороны он прикрыт только чарами ограждения, но их можно преодолеть с помощью волшебного клубка, который всегда приведет тебя туда, куда бы ты ни пожелал. Не скажу за всех наших людей, кое-кто, возможно, и считает волшебный дуб сказкой, но Старейшины в каком-то смысле – его стражи, поэтому они и ученики о нем знают.

Они снова помолчали, каждый погрузившись в свои невеселые мысли. Наконец Леня задумчиво произнес:

– Но хотя бы Роня не прошел Посвящение. Одарило бы его Хранилище каким-то чудом или нет, это все-таки вопрос спорный, что именно оно видит в человеке и на что полагается – нам до конца не ведомо. Но если бы он отправился в ваш мир после Посвящения, боюсь, для твоего царства все бы кончилось куда страшнее.

– Куда уж страшнее?! – хлопнул ладонями по столу Иван. – Тебе мало, что его захватили разбойники и собираются вырезать кучу народа?!

Глаза Лени были полны сожаления.

– Вороны не только великие воины, – тихо сказал он. – Они – большие знатоки снадобий, как волшебных и лекарских, так и ядов. А еще они единственные из нас владеют древним искусством заклинателей крови, что в дурных руках может принести целым царствам немыслимые горе и страдания. А учиться ему ученики Старейшины ворона традиционно начинают после Посвящения.