Вечер и часть ночи после архива ушли на то, чтобы разгрести бумаги. Я вернулся в отдел, вытащил из закрытых источников все, что нашлось на клинику «Аркадия» и на доктора Чарльза Элиота.

Разложил перед собой под настольной лампой. Дороти давно ушла домой, а в общей комнате гудела одна дежурная лампа.

«Аркадия» оказалась тихим и дорогим заведением. Ни вывесок в газетах, ни рекламы, из тех мест, куда попадают по рекомендации, а не с улицы.

Пластическая хирургия, «эстетическая медицина», процедуры омоложения. В списке учредителей фамилии, которые в Вашингтоне произносят вполголоса.

Жены, вдовы и дочери людей с холма и из посольского квартала. Сам Элиот сорока восьми лет, хирург с безупречным дипломом, стажировка в Европе, ни единого взыскания, ни одной жалобы в медицинскую коллегию. Чистый, как операционная простыня.

Слишком чистый, для человека, подписавшего липовый акт на два исчезнувших аппарата.

Утром я договорился о визите, не как агент ФБР, а как инспектор по технике безопасности медицинских учреждений. Легенду обеспечили за час.

Удостоверение, бланк предписания, скучная формулировка про плановую проверку противопожарного и санитарного состояния. К такой проверке не придерешься и напугать ею никого нельзя, а мне и не надо было пугать. Мне надо было пойти и посмотреть.

Клиника занимала трехэтажный и кирпичный особняк в Джорджтауне, с чугунной оградой и медной табличкой у входа, до того скромной, что мимо пройдешь и не заметишь. Внутри пахло не больницей, а деньгами.

Дорогим парфюмом, свежими цветами и воском для полов. Ковры глушили шаг.

В приемной, обставленной как гостиная, сидела в кресле немолодая дама в мехах и листала журнал, не поднимая глаз. Где-то за стеной, едва слышно, играла тихая музыка.

Над всем этим, за парфюмом и цветами, я поймал слабую, знакомую ноту эфира. Тот сладковатый химический запах, который не выветривается там, где режут и усыпляют людей.

Меня принял сам Элиот, вышел навстречу в приемную, в белом халате поверх сорочки и шелкового галстука. Гладко выбритый, загорелый даже в феврале, с той уверенной, отработанной улыбкой, какой встречают выгодного клиента.

— Инспектор. — Рукопожатие сухое и крепкое. — Чарльз Элиот. Признаться, не ждал проверки в это время года, но всегда рад. У нас все в порядке, сами увидите. Идемте, покажу хозяйство.

Он повел меня по клинике, не умолкая рассказывая о пустяках, легко и приятно. Показал приемную, процедурные, палаты для послеоперационного восстановления, обставленные как номера хорошего отеля.

Все сияло чистотой и дышало достатком. Он рассказывал о клиентуре обиняками, не называя имен, но давая понять, что имена эти я знаю.

Упомянул про то, как важна для его пациенток конфиденциальность, про то, что человек его положения зарабатывает не столько операциями, сколько молчанием.

— Люди приходят ко мне не чтобы лечь под скальпель, инспектор, — говорил он, ведя меня по коридору. — Скальпель есть у всех. Ко мне приходят за тем, чтобы никто не узнал, что они были на операции. — Он широко улыбнулся. — Тайна составляет половину цены.

— Красиво живете, — сказал я, оглядывая коридор. — И тихо.

— Тишина дорого стоит, — согласился он. — Но клиенты за это платят.

Мы дошли до его кабинета. Просторный, с книжными полками, кожаным диваном, дипломами в рамках на стене и большим столом красного дерева.

Он усадил меня в кресло, сам сел напротив и предложил кофе. Я отказался и сделал вид, что заполняю бланк, а сам смотрел.

Смотрел на него.

Элиот держался безупречно. Ни напряжения, лишнего слова, ни того чрезмерного радушия, каким выдают себя нервные люди.

Он отвечал на дежурные вопросы про огнетушители и запасные выходы легко и точно, чуть иронично, как человек, которому эта формальность скучна ровно настолько, насколько положено.

Все в нем было гладко.

Кроме одного.

Когда он потянулся через стол за пепельницей, простое и короткое движение, накрахмаленная манжета его сорочки с запонкой, чуть сползла к локтю. На тыльной стороне кисти, у самого запястья, там, где кожа обычно скрыта рукавом, я на секунду увидел пятно.

Желтовато-коричневое. Въевшееся в кожу, не смытое до конца, с размытыми краями.

Йод. След от йодного раствора, того самого, каким обрабатывают руки и кожу при экстренной, поспешной стерилизации, когда нет времени на всю процедуру и мажут наскоро, широко и второпях.

Пятно держалось на коже день или два, видно, что свежее. Осталось оно не на пальцах или ладони, где хирург касается инструмента, а выше, на запястье и предплечье, там, куда йод попадает, когда обрабатывают руки до локтя перед тем, как обработать что-то стерильное. Или когда работают в спешке, забрызгав рукав.

Элиот поставил пепельницу, манжета вернулась на место, скрыв пятно.

— Что-то не так, инспектор? — спросил он любезно. Улыбка не дрогнула, но взгляд на долю секунды стал внимательнее.

— Нет, — сказал я, опуская взгляд к бланку. — Пепельница красивая. Мрамор?

— Оникс, — сказал он. — Подарок благодарной пациентки.

— У вас, я смотрю, все от благодарных пациенток, — заметил я. — И пепельница, и аппараты.

Пауза. Короткая, почти незаметная.

— Аппараты? — переспросил Элиот, все так же любезно.

— Оборудование. — Я улыбнулся, не поднимая головы от бумаги. — Дорогая клиника, роскошная техника. Люблю, знаете, когда у людей все по высшему разряду. — Я поставил галочку в бланке. — Ну, у вас и вправду все в порядке, доктор. Огнетушители на месте, выходы свободны. Все формальности выполнены. Загляну на неделе, оформлю до конца и больше вас не побеспокою.

— Всегда рад, — сказал Элиот, поднимаясь и снова протягивая руку. — Заходите. Двери «Аркадии» для властей всегда открыты.

Рукопожатие вышло таким же сухим и крепким, как в начале. Он проводил меня до дверей сам, любезно, до последнего шага.

Уже на крыльце, застегивая пальто на февральском ветру, я оглянулся на медную табличку и на темные окна третьего этажа.

Он что-то стерилизовал наспех. Совсем недавно. Я готов был поставить месячное жалованье, что делал он это вовсе не для подтяжки чьего-нибудь подбородка.

Остаток дня после «Аркадии» я потратил на то, из чего расследование и состоит на девять десятых, на скучную бумажную работу, о которой не пишут в газетах.

Вернувшись в отдел, я первым делом сел за телефон. Позвонил в столичную полицию к Кроули и попросил заключения по двум прежним жертвам, целиком, не выжимки.

Кроули поворчал, но обещал прислать курьером. Пока я ждал, взялся за то, что мог сделать сам, разложил на столе то немногое, что знал о трех девушках и стал искать паттерны, которые могли их связать.

Первая, январская жертва, продавщица из универмага на Ф-стрит. Вторая секретарша из страховой конторы.

Третья стенографистка с Капитолийского холма. Разные районы, занятия и круг общения.

На первый взгляд ничего общего, кроме возраста, всем от двадцати трех до двадцати шести и того, что все три были молоды, здоровы и хороши собой.

Я позвонил по местам их работы, представляясь то одним, то другим и вытягивал информацию по крохам. Где жили, бывали, чем болели, к каким врачам ходили.

Записывал в столбик. К обеду проступила первая тонкая ниточка. Две жертвы за последние полгода сдавали кровь.

Не в одном месте, одна на выездной станции Красного Креста у своей конторы, другая в донорском пункте при больнице.

Про третью я пока не знал. Я обвел это карандашом и приписал сбоку: «донор?» со знаком вопроса, потому что связь пока висела в воздухе.

Вскоре пришли заключения от Кроули. Я прочитал оба и убедился в том, что сказал Сеймур.

В графе о причине смерти прочерк. Причина не установлена.

Ни один из патологоанатомов не заказал анализ на гепарин, потому что искать его никому не пришло в голову. Обе обескровлены, с парными проколами на шее и списаны в глухую папку с формулировкой, с которой хоронят то, чего не понимают.

Ближе к вечеру я съездил в лабораторию, отдать на анализ гипсовый слепок протектора, снятый в Рок-Крик и заодно забрать его описание. Молодой лаборант, тот же, что помогал мне по флоридскому делу, обмерил рисунок и сверился со справочником шин.

Протектор оказался не легковой. Широкий, грубый, с крупным зацепом, от фургона или тяжелого универсала.

Вовсе не та машина, на какой хирург из Джорджтауна возит себя на работу. Такая нужна, чтобы возить груз. Я записал и это.

К шести вечера у меня на столе лежала картина, еще неполная, но уже достаточно ясная. Не хватало одного вещественного доказательства, того, что кладут на стол прокурору.

Косвенные я собрал, а вот прямого не было.

Обыск с ордером ничего бы не дал. Пока я буду бегать за ордером, Элиот вычистит подпольный блок дочиста, как вычистили когда-то бункер в холмах, я это уже проходил.

А без прямой улики ордер мне и не подпишут. Подозрение, построенное на пятне йода и странном акте, любой судья развернет за минуту.

Оставалось идти самому. Туда, где профессионал, при всей своей аккуратности, поневоле оставляет след, то есть копаться в мусоре.

Клиника закрывалась в восемь. Я подождал в машине на соседней улице, пока погаснут окна, разъедутся последние автомобили с холеными пассажирами и запрется парадная дверь.

К полуночи Джорджтаун затих, лег туман, такой же сырой, что стоял над Рок-Крик. Фонари расплылись в нем мутными шарами.

Черный ход «Аркадии» выходил в узкий служебный проулок за оградой, куда я перелез, придерживая раненое плечо. Там, у задней стены, под навесом, стояли баки.

Обычные мусорные баки, рядом отдельный ящик, помеченный красным, с надписью «Медицинские отходы». Профессионал, аккуратный до мелочей, выбрасывал опасное отдельно от бытового, как предписано.

Именно этот бак меня и занимал.

Я натянул толстые резиновые перчатки из полевого набора, надел поверх пальто фартук, засветил фонарь, зажав его в зубах и открыл крышку.

Внутри, в двойных полиэтиленовых мешках, лежало то, что остается за день в любой клинике: окровавленные тампоны, обрезки бинта, использованные шприцы в отдельной жесткой коробке, битые ампулы, испачканные простыни и пара халатов. Я работал методично, вынимая по слою, раскладывая на расстеленной клеенке и осматривая каждую вещь при свете фонаря.

Ампулы я отбирал в первую очередь, читал этикетки и откладывал. Обычная анестезия, физраствор, антибиотики, то, что положено косметической клинике.

Вдруг среди них попалась пустая ампула из-под гепарина. Одна, вторая. Больше, чем нужно для пары операций. Я ссыпал их в пакет для улик.

Потом дошел до перчаток. Использованные хирургические перчатки, тонкие, латексные, скомканные и брошенные, их набралось с десяток.

Я осматривал каждую при фонаре, выворачивая, ища следы. На большинстве обычные пятна, смазанные, бурые.

Но одна пара, лежавшая глубже, была иной. Латекс изнутри и снаружи измазан в засохшей крови, густо, не мазками, а так, будто в них работали в крови по-настоящему, а не только промокнули.

Я разложил полевой набор прямо на клеенке. Достал реагенты для определения группы крови, сыворотки, предметные стекла и пипетки.

Соскоблил засохшую корку с перчатки, развел в физрастворе, капнул на стекла и добавил тестовые сыворотки, глядя, где пойдет реакция склеивания.

Результат проступил через минуту, при свете фонаря, зажатого в зубах.

Четвертая группа. Резус отрицательный.

Я сидел на корточках в тумане, в холодном переулке, с фонарем в зубах и смотрел на предметное стекло.

Четвертая отрицательная — редчайшая группа. Меньше одного человека из сотни.

Точно такая же, как я помнил из заключения Сеймура, текла в венах третьей девушки, стенографистки, которую нашли утром у ручья в Рок-Крик.

В мусоре косметической клиники, где подтягивают лица женам политиков, лежала перчатка, пропитанная кровью убитой женщины редчайшей группы.

Это последний пазл. Зачем хирургу перекачивать кровь из молодых здоровых женщин, до последней капли, аккуратно, стерильно, с гепарином и насосами?

Конечно не для ритуала, а для процедуры. Молодая, богатая кислородом кровь подойдет тем, кто платит золотом за то, чтобы оттянуть старость. Подпольное «омоложение» переливанием, безумно дорогое, тайное, для клиентуры, которая не спрашивает, откуда товар, а спрашивает лишь, свежий ли он.

Я собрал улики в пакеты, подписал каждый, сложил инструмент, вернул мешки в бак и перемахнул через ограду обратно в проулок.

Наверху, в темном особняке, на третьем этаже, за одним из окон едва заметно теплился свет, там, где по документам «Аркадии» не значилось никаких помещений.

К рассвету, когда над Джорджтауном еще держался туман, я уже сидел в отделе, мокрый, продрогший, с пакетами улик, разложенными на столе. Отдал перчатку и ампулы в лабораторию под роспись, надиктовал Дороти черновик рапорта по «Аркадии» и договорился с Кроули о наблюдении за клиникой на день, пока я готовлю следующий ход против Элиота.

Дело о «вампире» подходило к той стадии, когда остается лишь захлопнуть ловушку, а для этого требовалось выждать сутки. Поэтому у меня появилось немного времени.

Я решил потратить его не на сон.

Отдел медленно заполнялся коллегами. Пришел О'Коннор, зевая и поставил кофейник. Бэкстер разложил свои вексельные бумаги. Моррис закурил первую сигару.

Все шло привычным чередом, и в этом обыденной рутине легко сделать то, чего никто не заметит, то есть заняться делом, которым мне запретили заниматься.

Я спустился к автомату в вестибюле, скормил ему монеты и набрал номер, которого не было ни в одной моей папке.

За минувшие дни я урывками, по ночам, дома, при задернутых шторах, разбирал ту самую коробку с моими записями и копиями документов. Днем, между звонками по другим делам, наводил осторожные справки, не в лоб, а вкруговую, спрашивая одно, чтобы услышать другое.

Начал я с малого, с того единственного, что оставалось у меня на руках от дела реестра и чего не забрал Кирни. С копий банковских проводок, которые когда-то помог мне достать Брэдшоу.

Сам Брэдшоу вышел из игры, но цифры на бумаге остались. Я разложил проводки заново, просмотрел свежим глазом, стал искать то, на что не хватило времени раньше.

Искал не суммы, а адреса. Куда уходили платежи, через какие конторы и кто числился получателем.

Большинство следов вело в тупик, пустые фирмы, почтовые ящики, конторы-однодневки, растворившиеся, едва я к ним подступался. Реестр умел заметать за собой следы.

Но кое-что сохранилось.

Небольшая транспортная контора в Мэриленде, за рекой, она всплывала в проводках трижды, была получателем мелких, ничем не примечательных сумм. Слишком мелких, чтобы на них смотреть и слишком регулярных, чтобы быть случайностью.

Складские услуги, перевозки и аренда. Название ничего не говорило.

Я пробил его по открытым справочникам. Обычная фирма, ничего особенного, зарегистрирована три года назад.

А потом сверил ее адрес с тем, что помнил наизусть.

Склад у Анакостии. Тот самый, где в декабре нашли тела на решетчатом помосте, с латынью на бетоне и вбитыми по кругу дюбелями. Место, которое у меня отобрали вместе с делом.

Транспортная контора, тихо получавшая деньги реестра, арендовала складские площади в двух кварталах от него.

Я записал адрес в блокнот, не служебный, а свой, тот, что носил во внутреннем кармане, повесил трубку и постоял в вестибюле, глядя, как за стеклянными дверьми оседает на асфальт мокрый снег.

Дело о вампире ждало своего часа до завтрашней ночи. А до тех пор у меня оставался целый день. Я знал теперь, как его провести.