Парк Рок-Крик в то февральское утро затянуло, плотным, сырым туманом, поднявшимся от незамерзшей воды и повисшим между голых деревьев. Машину пришлось оставить на дороге у моста и дальше идти пешком, по раскисшей тропе вниз, к ручью.
Туман глушил звуки. Голоса впереди доносились так, будто говорили под водой.
Оцепление стояло на прогалине у самой воды. Патрульные машины столичной полиции с погашенными мигалками, дюжина людей в форме, фотограф со вспышкой, кто-то курил, переминаясь с ноги на ногу.
Все держались поодаль от тела, словно старались не запачкаться.
Ко мне шагнул детектив, немолодой, в мокром плаще, с лицом человека, который не спал всю ночь и явно не надеялся выспаться в ближайшее время.
— Кроули, столичная полиция, — представился он. — Вы из бюро?
— Митчелл. — Я показал жетон. — Что тут?
— Тут, — сказал Кроули и повел рукой в туман, — тут чертовщина, специальный агент Митчелл. Простите за выражение.
Тело лежало у кромки ручья, где лед у берега сходился с черной водой. Молодая женщина, лет двадцати пяти, в темном пальто, аккуратно застегнутом до горла.
Голова запрокинута, лицо обращено к небу. Кожа той бледности, какую видишь у гипсовой статуи, а не у человека. Белая до синевы, восковая, без единого пятна.
На шее, слева, чуть выше воротника, две круглые ранки. Ровные, парные, в дюйме друг от друга.
Вокруг тела свечи. Черные, толстые, штук восемь, расставленные полукругом и оплывшие, все догоревшие.
Между ними на земле лежали два деревянных распятия, оба перевернутые вверх ногами. Кто-то посыпал землю солью и на палой листве белели неровные дорожки.
Фотограф щелкнул вспышкой, туман на миг вспыхнул белым.
— Культ, — сказал Кроули у меня за плечом, понизив голос. — Сатанисты. Я в этом городе двадцать два года, мистер Митчелл и такого не видал. Третья девушка за полтора месяца. Все одинаковые. Кровь выпита, свечи, кресты вверх ногами. Ребята уже боятся сюда ходить в ночную смену. Говорят, оно нечистое, это место.
Я присел на корточки у тела, не касаясь его, достал из кармана лупу и фонарь.
— Посветите мне сюда, — сказал я. — Ближе.
Кроули присел рядом и направил луч на шею. Я поднес лупу к ранкам.
Под увеличением они перестали походить на след укуса.
— Детектив, — сказал я, не отрываясь. — Что оставляют зубы человека или зверя? Рваный край. Ткань мнется, кожа надрывается, вокруг остается кровоподтек от сжатия челюстей. Если бы кто-то вцепился ей в шею, тут была бы разорванная кожа и синяк на пол-ладони.
— Ну… наверное.
— А теперь смотрите. — Я подвинул лупу так, чтобы он увидел. — Что вы видите?
Кроули прищурился, наклонился.
— Дырки. Ровные.
— Идеально круглые, — сказал я. — Диаметр одинаковый, миллиметра полтора, я замерю точнее. Края не рваные, а гладкие. И вот что самое важное. — Я подсветил под углом. — Видите этот ободок вокруг каждого отверстия? Кожа примята кольцом, ровно, как печатью. Это отпечаток фланца.
— Чего?
— Ободка на основании иглы. — Я выпрямился. — Зубы не оставляют цилиндрический прокол с фланцевым отпечатком, детектив. Зубы вообще так не работают. Это след от толстой, стальной иглы, из тех, какими работают в больницах. Причем от двухканальной, одна игла, два просвета. Одним каналом качают, другим подают. Такие ставят при переливании и при заборе крови в больших объемах.
Кроули смотрел на меня, приоткрыв рот.
— Стало быть, ее…
— Стало быть, ее не кусали. Ее пунктировали. — Я убрал лупу. — Аккуратно, в вену, с одного захода. Тот, кто это делал, умеет попадать в вену с первого раза, в темноте не промахивается. Медик или человек с медицинской подготовкой.
Я поднялся и осмотрелся кругом.
Свечи стояли полукругом, распятия лежали симметрично, соль сыпали дорожками. Все аккуратно, эффектно, как раскладывают реквизит на витрине. Я обошел тело по дуге, приглядываясь к земле.
У самого края полукруга, там, где кончались свечи, увидел то, что искал.
Через прогалину, от служебной дороги к воде, шел след. Широкая полоса примятой листвы и грязи, и в грязи отчетливо отпечатался протектор.
Автомобильный след. Свежий, земля в бороздах еще не подсохла, дождевая вода стояла в рисунке.
Поверх этого следа, прямо на отпечатке протектора, лежала черная свеча.
— Кроули. — Я поманил его. — Идите сюда. Смотрите под ноги.
Он подошел, глянул и сначала не понял.
— Свеча, — сказал он.
— Она лежит поверх следа шины. — Я присел, показал пальцем, не касаясь. — А это значит, что сперва тут проехала машина, а потом кто-то разложил свечи. Не наоборот. Если бы тут собирался культ, если бы эти люди водили хороводы и жгли свечи ночь напролет, а машина приехала после них, колесо раздавило бы свечу или отбросило. А тут свеча аккуратно уложена на протектор, будто ее положили, уже глядя, куда ставить ногу.
Кроули медленно распрямился.
— То есть свечи поставили потом?
— Свечи поставили потом. И распятия тоже. И соль. — Я обвел рукой прогалину. — Все эти декорации расставили после того, как сюда подъехала машина и выгрузила тело. Это не место преступления, детектив. Это витрина. Кто-то привез сюда труп и обставил его так, чтобы вы искали сумасшедших подростков с черными свечами, а не профессионала с медицинским образованием.
Я вернулся к телу и присел снова.
— Есть еще кое-что, — сказал я. — Дайте руку, только не трогайте, просто смотрите.
Я подцепил кончиками пальцев, в перчатке, край пальто, приподнял на полдюйма, ровно чтобы стал виден подбой и ткань под ним.
— Сухое, — сказал я. — Пальто сухое изнутри. Платье под ним сухое. А трава тут мокрая, туман стоит третьи сутки, землю развезло. Пролежи она здесь ночь, промокла бы насквозь, ткань набрала бы влагу, подол потяжелел. — Я отпустил ткань. — Ее убили не здесь. Ее убили в помещении, в сухом и, полагаю, теплом, а сюда привезли уже мертвой. Незадолго до того, как нашли, иначе одежда успела бы отсыреть.
Кроули достал блокнот и начал писать, но рука у него дрожала и он бросил.
— И последнее. — Я обошел тело, присел с другой стороны и осмотрел кисти рук, потом наклонился к тем участкам, где касался земли затылок и спина. — Смотрите. Ничего не замечаете?
— А что я должен увидеть?
— Трупные пятна, — сказал я. — Когда сердце останавливается, кровь по законам физики стекает вниз, к тому, что ближе к земле. В нижних участках тела она скапливается и просвечивает через кожу багрово-фиолетовыми разводами. Их видно всегда. Через несколько часов после смерти это первое, что бросается в глаза. — Я показал на бледную кожу шеи, плеч, тыльной стороны запястья. — А тут их нет. Ни одного. Кожа ровно белая, как воск, везде, сверху и снизу.
— И что это значит?
— Это значит, что стекать было нечему, — сказал я. — Пятен не видно, потому что крови вообще нет. Ее выкачали почти всю, до последних объемов, какие вообще можно взять из человеческого тела.
Я поднялся, стянул перчатку и посмотрел на туман, стоявший между черных деревьев.
— Вот теперь думайте, детектив, — сказал я. — В человеке крови около десяти пинт. Чтобы вынуть из тела такое количество крови, нужен не клык и не ритуальный нож. Нужна игла в вену, нужен антикоагулянт, чтоб кровь не свернулась в трубках, стерильные емкости и насос. Вакуумный медицинский насос или центрифуга. Это тяжелая громоздкая техника, ее не сунешь под плащ и не унесешь в кармане. Такая техника стоит в больницах, в лабораториях переливания крови. Единичные аппараты на весь город и все на учете.
Кроули смотрел на меня, на лице у него медленно проступало понимание и вместе с ним что-то похожее на облегчение. Человека, гоняющегося за нечистой силой, всегда успокаивает мысль, что охотиться придется всего лишь за человеком.
— Так это не вампир, — сказал он тупо.
— Это хуже вампира, — сказал я. — Вампир хотя бы пьет чтобы утолить голод. А тут кто-то выкачивает из молодых женщин кровь по всем правилам медицины, аккуратно, стерильно, с расчетом. Кровь эта ему для чего-то нужна. Такое количество не выливают в раковину, детектив. Такое количество крови куда-то девают.
Внизу, у самой воды, санитары раскладывали носилки. Туман над ручьем начинал редеть, сквозь него проступили верхушки деревьев и серое небо.
— Свечи и распятия соберите в пакеты, каждую отдельно, — сказал я. — Гипсовый слепок с протектора снимите обязательно, пока не размыло, как можно скорее, у нас погода портится. И вот еще что. — Я застегнул пальто. — Мне нужно присутствовать на вскрытии. И мне нужен химический анализ тканей вокруг прокола. Не общий, а прицельный.
— Что искать-то? — спросил Кроули.
— Гепарин, — сказал я. — Ищите гепарин.
Морг окружной больницы Вашингтона располагался в подвале, куда вел служебный лифт с решетчатой дверью. Пахло там тем, чем пахнет во всех моргах страны, формалином, хлоркой и холодом.
Патологоанатом, доктор Сеймур, немолодой человек с кустистыми бровями и в резиновом фартуке поверх халата, встретил меня без всякого восторга.
— Из бюро, — сказал он, натягивая перчатки. — Хорошо. Может, вы мне объясните, что я, черт побери, тут делаю.
Тело девушки уже лежало на стальном столе под лампой в жестяном колпаке. Сеймур работал споро, диктуя ассистенту в блокнот, вес, рост, отметины и с каждой минутой мрачнел все сильнее.
— Ну, вот, — сказал он наконец, отступив от стола и стягивая перчатку. — Смотрите сами, раз уж пришли.
Он показал скальпелем внутрь вскрытой грудной клетки, туда, где под ребрами лежало сердце.
— Пусто, — сказал он. — Камеры пустые. Крупные сосуды спавшиеся, как пустые кишки. Печень вот тут, — он тронул тускло-серый ком, — печень должна быть темно-бордовая, набухшая, тяжелая. А эта серая и легкая, как пемза. Селезенка то же самое. Ткани обескровлены полностью, до капилляров. — Он положил скальпель. — Я тридцать лет режу мертвецов, агент Митчелл. Я видел людей, истекающих кровью в подворотне, видел вытащенных из-под грузовика или вообще расстрелянных из дробовика. Там всегда что-то остается. Пинта, полторы, кровь стоит в сосудах, пропитывает ткани. А тут ее нет совсем. Из этой девочки выбрали все до капли.
— И на глазок сколько выкачали?
— На глазок? — Сеймур невесело усмехнулся. — Судя по весу, объему и состоянию тканей от девяти до десяти пинт. То есть все. Полный объем взрослого человека. — Он посмотрел на меня. — И это, знаете ли, интересная арифметика.
— Почему?
— Потому что так не должно быть. — Он оперся о край стола. — Когда сердце останавливается, давление падает, то кровь дальше сама не пойдет. Пассивным сливом из трупа много не вытянешь, пинты три, ну четыре, остальное останется в тканях и капиллярах. Чтоб взять десять пинт, надо качать. Активно, под разрежением, пока сердце еще работает или сразу после, пока сосуды не спались. — Он помолчал. — А чтоб при этом кровь не свернулась в трубках и не забила все за первые две минуты, надо…
— Надо ввести антикоагулянт, — сказал я.
Сеймур поднял бровь.
— Вы не такой уж бесполезный, как я думал.
— Мне нужен химический анализ тканей вокруг прокола, — сказал я. — Прицельный. Не общая токсикология, ее вы будете делать месяц, а уже послезавтра. Возьмите пробу из вены и из мышцы вокруг места пункции и гоняйте на гепарин.
— На гепарин, — повторил Сеймур. Он снял вторую перчатку, бросил в лоток и посмотрел на меня уже иначе. — Знаете, агент, за все годы мне никто никогда не заказывал искать гепарин в трупе. Обычно ищут цианид, барбитураты или спирт. Гепарин никто не ищет, потому что он не яд. От него не умирают.
— Вот именно, — сказал я. — От него не умирают. Его вводят, чтобы кровь оставалась жидкой и текла по трубкам. Его ставят при переливании, гемодиализе и заборе больших объемов. — Я кивнул на стол. — Наш человек не травил ее, доктор. Он готовил ее к перекачке, как готовят донора.
Сеймур долго молчал.
— Если я его найду, — сказал он медленно, — то это будет означать…
— Что тот, кто это делал, работал по инструкции, — сказал я. — По медицинской инструкции, шаг за шагом. Гепарин, игла, насос, стерильные емкости. Он не убивал ее в припадке ярости или возбуждения. Он ее потрошил.
Анализ Сеймур обещал к утру. Он позвонил в четверть девятого, по его голосу я понял все как только он начал говорить.
— Нашли, — сказал он. — Гепарин натрия. В тканях вокруг пункции концентрация высокая, локально. Значит, вводили прямо в вену, перед забором.
— Дозировка?
— Профессиональная. — Он говорил спокойно, но я слышал, как он подбирает слова. — Рассчитанная, по весу. Столько ставят в клинике, когда готовят пациента к аппаратной процедуре. — Он помолчал. — Митчелл, я тридцать лет тут работаю. Я вам вот что скажу, и не для протокола, тот, кто это делал, не просто медик. Он делал это не впервые раз и не в подвале на коленке. У него очень поставленная рука.
Он опять помолчал.
— И еще одно. — Голос стал тише. — Я поднял бумаги по двум прежним жертвам. По той, что в январе, и по второй, недавней. Их вскрывал не я, но читал заключения. Знаете, что там написано в графе о причине смерти?
— Что?
— Ничего, — сказал Сеймур. — Прочерк. «Причина не установлена». По обеим.
Теперь я знал, что делать и куда ехать дальше. Я выехал прямо из офиса, отмахнувшись от назойливых расспросов Дэйва.
Медицинский архив Вашингтона занимал два этажа казенного здания на Индепенденс-авеню, заведовала им женщина по фамилии Мэйсон. Сухая, лет пятидесяти, в очках на цепочке, с выражением лица человека, который за двадцать лет службы видел все что только можно и перестал удивляться.
— Аппараты для афереза, — повторила она, выслушав меня. — Вы понимаете, о чем просите?
— Понимаю. Оборудование для разделения и перекачки крови. Насосы, центрифуги, все, что идет под учет.
— Молодой человек. — Она сняла очки и дала им повиснуть на цепочке. — В нашем городе таких аппаратов меньше, чем «Роллс-Ройсов». Это не аспирин и не бинты. Каждый записан под уникальным номером, инвентарной карточкой, с отчетом в министерство. Их закупают штучно, по разнарядке, за валюту, половина из них импортные, немецкие или шведские, потому что у нас таких пока не делают в нужном количестве.
— Тем лучше, — сказал я. — Значит, список короткий.
Это действительно оказалось так. Мы просидели над ним весь день.
Мэйсон, ворча, притащила из хранилища картонные короба с карточками. Учет закупок и списаний медицинского оборудования по округу Колумбия за последние три года.
Карточки, отпечатанные под копирку. Наименование, изготовитель, серийный номер, дата поставки, учреждение-получатель, дата и причина выбытия.
Я разложил их на длинном столе под лампами и пошел перебирать одной.
Больница Джорджтаунского университета — два аппарата, оба на балансе, рабочие, инвентаризация в декабре, все на месте. Военно-морской госпиталь в Бетесде — три штуки, все учтены, режимный объект, посторонним не подступиться.
Больница Провиденс — один аппарат, старый, шведский, на консервации, о чем есть акт. Красный Крест, станция переливания, четыре шутки, все в работе, все под ежемесячным отчетом. Госпиталь ветеранов, два аппарата, на месте.
Я вел карандашом по колонке причин выбытия. «Выработан ресурс». «Передан по разнарядке». «Списан по акту, утилизирован». Скучные, аккуратные, ничем не примечательные строчки.
На четвертом часу мне попалась наконец карточка, на которой я остановился.
Частная клиника пластической хирургии «Аркадия», Джорджтаун. Три месяца назад, в ноябре семьдесят второго, списаны два аппарата.
Немецкие. Изготовитель «Б. Браун», Мельзунген. Насосы для перекачки и фракционирования крови.
Причина выбытия: «Повреждены при транспортировке».
Я перечитал строчку трижды и подошел к столу Мэйсон с карточкой в руке.
— Объясните мне одну вещь, — сказал я. — Вот тут клиника списывает два аппарата разом. Причина повреждены при транспортировке.
Мэйсон надела очки, взяла карточку и прочитала. Брови у нее поползли вверх.
— Занятно, — сказала она.
— Почему?
— Занятно то, что клиника пластической хирургии вообще имела такие аппараты. — Она постучала ногтем по карточке. — Это оборудование для трансфузиологии. Для отделения плазмы и обмена крови. Пластическому хирургу, который подтягивает подбородки женам сенаторов, оно нужно примерно так же, как мне на службе трактор. Но допустим, купили под какую-то программу, оправдание найти можно. — Она подняла глаза. — Смущает другое.
— Что?
— Причина. — Мэйсон отложила карточку. — Когда списывают такую дорогую технику, министерство требует акт. Много бумаг. Заключение технической экспертизы, фотографии повреждений, подпись инженера. Ремонтопригодность оценивается отдельно. Я эти акты вижу годами. — Она развела руками. — А тут два аппарата разом, по одной формулировке, в один день. Одинаково повреждены при транспортировке. Оба. Как будто их уронили вместе, с одной высоты.
— Акт есть?
Она пошла к шкафу, порылась в папке и вернулась с одним листом.
Без экспертизы, фотографий и без подписи инженера. Формальная бумага, подписанная главным врачом клиники.
— Вот такой акт, — сказала Мэйсон сухо. — Знаете, если бы вы не пришли и не ткнули меня в него носом, он бы так и лежал тут до второго пришествия.
Я посмотрел на подпись внизу листа. Разборчивая, уверенная, с росчерком.
Доктор Чарльз Элиот.
— А сами аппараты? — спросил я. — Куда их дели? Если списали как поврежденные, их утилизируют, режут на металл, сдают. Должна остаться запись.
Мэйсон вернулась к шкафу, порылась дольше. Потом закрыла ящик и повернулась ко мне и лицо у нее стало каменным.
— Записи нет, — сказала она. — Ни акта об утилизации, ни отметки о передаче, ни справки со свалки. Ничего.
Она сняла очки.
— Аппараты списали три месяца назад, агент Митчелл. И с тех пор о них никто ничего не слышал. Официально их не существует.