За реку я поехал под вечер, когда день пошел на убыль, а туман, висевший над городом с утра, начал снова густеть.

Район у Анакостии в семьдесят третьем стоял глухой и полузаброшенный. Старая промышленная окраина, где кирпичные склады вперемежку с пустырями, битые фонари, ржавые рельсы заводской ветки, поросшие бурьяном.

Днем тут еще шевелилась какая-то жизнь, ездили грузовики и ходили редкие рабочие. К вечеру все вымирало, улицы отдавались туману и крысам.

Машину я оставил за квартал, у заколоченной бензоколонки, дальше пошел пешком, подняв воротник. Шел не спеша, будто человек, у которого тут есть дело, держась ближе к стенам, где тень гуще.

Транспортную контору я нашел по адресу из блокнота. Приземистое строение с конторской пристройкой и глухими воротами склада, за сетчатым забором.

Над воротами табличка с названием, тем самым, что всплывало в проводках. Окна конторы темные.

Во дворе, за забором, стояли два фургона. Проходя мимо, я замедлил шаг ровно настолько, чтоб разглядеть протектор на ближнем.

Широкий, грубый и с крупным зацепом. Точь-в-точь как отпечаток, снятый в Рок-Крик.

Я прошел мимо, не останавливаясь, свернул за угол и обошел квартал кругом, разглядывая местность так, как разглядывают перед делом. Смотрел где въезд и выезд, откуда просматривается двор и куда падает свет единственного горящего фонаря.

За конторой начинался проулок, а дальше, в двух кварталах, глухой торцовой стеной к пустырю стоял тот самый склад. Место, которое от меня скрыли пару месяцев назад.

Издали склад выглядел мертвым. Ни огня, ни движения.

Но по мере того, как я подходил ближе проулком, держась стены, разглядел то, чего не видно с улицы. У бокового входа стояла машина.

Темная, дорогая, чужая в этом районе битых грузовиков и ржавчины. А над боковой дверью, в узком зарешеченном окне под самой крышей, теплился свет, слабый, желтый, еле видный за плотной шторой.

Я остановился в тени, за штабелем пустых поддонов и стоял тихо, прислушиваясь, что там происходит.

Из склада приглушенно, сквозь стену, доносился звук. Не голоса.

Ровный низкий гул, механический, ритмичный, будто где-то внутри работал мотор или насос. Он то поднимался, то оседал, размеренно, как дыхание великана.

Я стоял в тумане, за поддонами, в двух шагах от места, куда мне было запрещено соваться и слушал этот гул. Рука сама потянулась к блокноту. Номер чужой машины у входа я записал в темноте, на ощупь, не глядя.

А потом за спиной, в дальнем конце проулка, хрустнул под чьей-то подошвой битый кирпич.

Я застыл за поддонами, не дыша.

Шаги приблизились, неспешные, тяжелые и шаркающие. В тумане показалась фигура: человек в долгополом брезентовом плаще, с электрическим фонарем в руке и связкой ключей на поясе.

Сторож. Он шел вдоль забора обходным маршрутом, светя лучом по стенам, воротам и темным окнам. Размеренно, скучающе, как ходят по десятому кругу за смену.

Луч скользнул по штабелю поддонов, за которым я стоял и на секунду замер. Я вжался в тень, прижав к боку блокнот.

Свет прошел по краю досок, по мокрому бетону у моих ног и двинулся дальше. Сторож зевнул, поддернул плащ и побрел к углу склада, гремя ключами.

У боковой двери, той, где стояла чужая машина и теплился свет, он остановился. Постучал не как обходчик, а условно.

Два удара, пауза, один. Дверь приоткрылась изнутри, образовалась узкая щель, желтый свет лег на туман.

Кто-то тихо перекинулся со сторожем парой слов, я не разобрал каких, хотя понял самое важное. Сторож тут больше не для охраны, а чтобы смотреть, не забрались ли чужие.

Дверь закрылась. Сторож двинулся дальше по кругу. Дождавшись, пока луч фонаря уйдет за угол, я тихо отступил проулком назад, тем же путем, каким пришел.

Не выпрямился, пока не оказался за квартал от забора, у заколоченной бензоколонки, где ждала машина.

Больше в ту ночь я туда не пошел. Один, без ордера и прикрытия, внутрь охраняемого склада.

Идти внутрь означало повторить ошибку, из-за которой меня уже однажды чуть не закопали в холмах. Я записал, что видел, чужую машину, номер, фургон с нужным протектором, условный стук, гул за стеной.

Оставил эту информацию в блокноте, рядом со сведениями о банковских проводках. Реестр никуда не денется. А вот завтрашняя ночь принадлежала другому делу.

Домой я вернулся заполночь. Николь не спала, сидела на кухне при одной лампе.

По лицу ее я понял, что она догадалась, где я был, еще до того, как я снял пальто. Спрашивать ничего не стала, такая уж она.

Только налила мне кофе и села напротив, это молчаливое соучастие оказалось сильнее и важнее любых слов.

За кофе я разложил перед собой на столе другое, папку по «Аркадии». Если Реестр мог подождать, то доктор Элиот ждать не станет.

Перчатка с кровью убитой уже в лаборатории, наблюдение за клиникой установлено. Чем дольше я тяну, тем выше риск, что он почует неладное и вычистит подпольный блок, как чистят за собой все аккуратные люди.

Обыск бесполезен, я это уже вычислил. Когда я приду с ордером на арест и обыск, Элиот успеет вылить кровь в раковину, разобрать аппараты и оставить мне пустой стерильный подвал, о существовании которого по бумагам никто и не знает.

Взять его на месте, с уликами в руках, можно лишь одним способом. Заставить самого спуститься в этот подвал и потянуться к тому, что он прячет.

А для этого мне не нужно проникать внутрь тайком. Мне нужно только, чтобы Элиот сам меня туда привел.

Я отхлебнул кофе и придвинул блокнот ближе. План складывался простой и оттого надежный.

Тщеславный, уверенный в себе человек боится не улик, это он привык чистить и прятать. Он боится потерять то, ради чего все затеял.

А у доктора Элиота слабое место это его клиентура. Те самые люди, кто готов платить золотом за чужую молодую кровь. И что важнее всего, те, кто случись что, утопит его первым, спасая себя.

Вот на этом слабом звене я и собирался его поймать.

К Элиоту я пришел на другой день, уже под вечер, но уже не инспектором. На этот раз я показал в приемной настоящий жетон.

Он принял меня в кабинете, за тем же столом красного дерева, и увидев жетон, ничуть не дрогнул. Только улыбка сделалась чуть внимательнее.

— Федеральное бюро расследования, — произнес он, откидываясь в кресле. — А третьего дня, помнится, был инспектор по технике безопасности. Растете в должности, мистер Митчелл. Или как вас там теперь величать?

— Все также Митчелл, — сказал я. — Извините за маскарад. Тогда я не хотел поднимать шум раньше времени.

— А теперь, стало быть, время пришло. — Он сложил холеные руки на столе. Руку с йодным пятном держал так, что рукав скрывал запястье. — Слушаю, агент. Хотя, признаться, теряюсь в догадках. Что бюро могло понадобиться от клиники, где подтягивают лица?

— Я обхожу медицинские учреждения. — Я достал блокнот и сел, не дожидаясь приглашения. — Не только ваше, доктор, не обольщайтесь. Больницы, лаборатории, донорские пункты, частные клиники, всех, у кого есть операционная и холодильник. «Аркадия» в списке всего лишь одна из многих компаний. Это формальность, но сделать ее я обязан в любом случае.

— По какому поводу?

— По неприятному. — Я перелистнул страницу. — Вы, полагаю, читали про девушек из Рок-Крик? Газеты пишут про вампира и сатанистов.

— Читал. — Элиот чуть повел плечом. — Дикость. Средневековье в столице.

— Дикости там совсем нет, доктор. Есть медицина. — Я пристально посмотрел на него. — Из этих женщин выкачивали кровь. Профессионально, с помощью иглы, антикоагулянтов и специальных аппаратов. Вовсе не клыками. Мы ищем того, у кого есть оборудование для афереза и немалый опыт, чтобы на нем работать. Оттого я и обхожу всех, у кого такое оборудование числилось или числится. — Я сделал вид, что сверяюсь с записью. — Последняя жертва Кэтрин Дойл, стенографистка из аппарата Палаты. Двадцать четыре года. Нашли позавчера у ручья.

Имя я произнес медленно и внятно, глядя на него. Элиот выдержал взгляд, не моргнув.

— Соболезную ее родным, — сказал он. — Но я, боюсь, ничем не помогу. Аферезом я не занимаюсь. Это трансфузиология, не моя специальность.

— Разумеется. — Я закрыл блокнот наполовину. — Но раз уж я перед специалистом, доктор, проконсультируйте меня, пожалуйста. У нас всплыл один интересный вопрос, а ответить никто не может. Чтобы не было огласки, вы же понимаете.

— Спрашивайте.

Я подался вперед и заговорил, понизив голос, так делают, когда доверяют личное.

— Когда вскрывали Кэтрин Дойл и гоняли ее кровь по лаборатории, обнаружилась редкая штука. — Я держал его взгляд. — Скрытая гемолитическая сенсибилизация. Латентная. При жизни ничем себя не выдает, ни симптомов, ни отклонений в обычных анализах. Донор ходит, работает, с виду здоров. А в плазме уже сидят атипичные антитела, которые при обычном перекрестном тесте не всплывают, если специально их не искать.

Элиот сидел неподвижно. Улыбка держалась, но взгляд неуловимо изменился.

— И вот что мне объяснили гематологи, — продолжал я. — Если такую плазму или цельную кровь перелить реципиенту, здоровому, ничего не подозревающему, вскоре пойдет острая гемолитическая реакция. Неизбежная. Массированный распад эритроцитов, спазм, падение давления, острая почечная недостаточность в считанные часы. Судя по симптомам, вылитый анафилактический шок, только интенсивнее. Человек сгорает за сутки, спасти его почти нельзя, потому что причину распознают не сразу, а к тому времени уже поздно.

Я помолчал.

— И вот что тут скверно для нашей банды. Такой реципиент, когда умрет, ляжет на стол к патологоанатому. А гемолиз подобного рода виден на вскрытии сразу, почки, селезенка, характерная картина. Первый же вопрос возникнет, откуда появилась кровь. Откуда взяли и кто переливал. Дорожка от трупа реципиента к источнику прямая. Сутки, доктор. От переливания до трупа от силы сутки. А от трупа до того, кто перелил, один вскрытый почечный срез.

В кабинете стало очень тихо. За стеной играла все та же музыка.

— Крайне редкая патология, — сказал Элиот наконец. Голос вышел спокойным, только пронзительнее. — Я о подобной сенсибилизации читал, а встречать не доводилось.

— Оттого она и опасна, — сказал я, поднимаясь. — Скрытая, при жизни не разглядишь. — Я положил на край стола карточку. — Не буду вас задерживать. Если услышите про эту банду, сразу звоните. А главное, доктор, если к вам или к вашим коллегам попадет кровь из непроверенных рук, сразу избавьтесь от нее.

Он проводил меня до дверей, с любезной улыбкой и расшаркался. Но у самого порога, пожимая руку, на долю секунды задержал взгляд не на мне, а поверх плеча.

Так смотрит человек, который в мыслях уже не здесь, а внизу, в подвале, у холодильника, где на полке стоит то, что я только что назвал смертельным.

Я вышел на крыльцо, в туман и застегнул пальто.

Наживка легла куда надо. Кровь Кэтрин Дойл он держал у себя, я знал это по добытой перчатке из бака, по результату анализа, давшему четвертую отрицательную группу.

Теперь он знал, что эта кровь убьет всякого, кому он ее перельет. То есть богатым клиентам.

Перельет он ее клиентам, тем, кто при первой беде утопит его первым. Ждать он не сможет. Он спустится этой же ночью вылить малиновый раствор, прежде чем тот прикончит человека, способного его выдать.

Оставалось спуститься туда раньше него.

Кроули ждал в машине за углом.

— Ну? — спросил он.

— Клюнул, — сказал я. — Сегодня, после закрытия, он пойдет вниз. Наблюдение не снимать. Как погаснет свет и разъедутся сотрудники, надо проникнуть туда, только тихо. Дальше я буду действовать сам.

— А если он будет не один?

— Тогда, детектив, — сказал я, садясь в машину, — вечер перестанет быть томным.

За остаток дня я собрал то, чего мне не хватало, но не для ареста доктора, а для ордера на обыск.

Кровь на перчатке из бака совпала по группе с кровью Кэтрин Дойл, как я и знал. Четвертая, резус отрицательный, реже одной на сотню.

Пустые ампулы из-под гепарина тоже из этого списка. Липовый акт на два списанных аппарата за подписью Элиота, без техэкспертизы и без следов утилизации. Заключение Сеймура про обескровливание и гепарин в тканях.

По отдельности все это косвенные улики. Вместе, на одном столе перед судьей, основание для ордера.

Ордер на обыск клиники «Аркадия» я получил к семи вечера, у дежурного федерального судьи, вместе с санкцией на доступ в ночное время. С ним же право доступа в помещение.

Никаких черных ходов и перелезаний через ограду. Управляющий зданием, поднятый с ужина и напуганный федеральной бумагой, сам отпер нам замки и отдал ключи, после чего его вежливо попросили ехать домой и молчать до утра.

Мы подошли к «Аркадии» вскоре после закрытия, когда последняя машина с холеной пассажиркой отъехала от крыльца, погас свет в приемной и заперли парадный вход. Кроули со своими людьми занял позицию снаружи, незаметно перекрыв выходы.

Я вошел внутрь один. Тактика держалась на простом расчете.

Элиот не знал про ордер и о том, что я уже в здании. Он думал, что клиника пуста и заперта. Чтобы не избавиться от лишних свидетелей, доктор даже отпустил охрану.

До утра сюда никто не сунется, так что у него впереди целая ночь, чтобы обделать свои делишки. Спуститься и вылить смертельную, как я ему внушил, кровь Кэтрин Дойл, прежде чем та убьет клиента и приведет следствие прямо к нему.

Мне оставалось только найти подпольный блок и ждать там, в темноте, пока он придет сам.

Клиника ночью была совсем другой, не сияющей витриной, а гулкой пустой коробкой. Ковры глушили шаг, в темноте фосфоресцировали таблички «выход», пахло парфюмом, эфиром и остывшим воском.

Я спустился вниз с фонарем, прикрытым ладонью, по этажам, ища не то, что выставлено напоказ, а то, что прячут.

Подпольный блок выдал себя не дверью, а воздухом. На нижнем этаже, за прачечной, в стене, обшитой теми же дубовыми панелями, что и коридор, тянуло холодом и слабым химическим духом, тем же, что стоял вокруг тела в Рок-Крик.

Я прошел вдоль стены, простукивая ее, вскоре нашел стык. Панель слегка ходила. За ней обнаружилась обитая, звуконепроницаемая дверь и лестница вниз, в подвал, которого не было ни на одном плане здания.

Внизу оказалась операционная. Настоящая, стерильная и дорогая.

Кафель по стенам, бестеневая лампа над столом, стойки для капельниц. У дальней стены два немецких аппарата на колесных станинах, с маркировкой «Б. Браун».

Те самые, списанные три месяца назад как «поврежденные при транспортировке» и с тех пор не существующие по бумагам. Трубки, стеклянные емкости, стойка с гнездами под флаконы. А в углу, встроенный в стену и замаскированный под шкаф холодильник с тяжелой дверью.

Я осмотрел все быстро, ничего не трогая, отснял на пленку, где мог. Потом выключил фонарь, отошел в дальний угол за аппаратной стойкой, где тень гуще и спрятался в темноте.

Ждать пришлось долго. Наверху скрипела остывающая клиника, где-то капала вода. Я слышал собственное дыхание и тихий гул холодильника у стены.

Заполночь наверху хлопнула дверь. Потом послышались шаги на лестнице, уверенные, тот, кто их производил, хорошо знал дорогу.

Панель сдвинулась. Вспыхнул свет, не бестеневая лампа, а тусклое боковое дежурное освещение.

По лестнице спустился Элиот.

Без халата, в темном пальто поверх сорочки, с той же холеной собранностью, только теперь в движениях сквозила спешка. Он прошел прямо к встроенному холодильнику, не оглядываясь, отпер тяжелую дверь.

Изнутри пыхнуло холодным паром. Он наклонился, порылся на полке и достал стеклянный флакон. Большой, с малиновым раствором, темным под тусклой лампой.

Секунду он держал его в руке, глядя на этикетку. Потом шагнул к раковине у стены и отвернул кран.

— Не стоит, доктор, — сказал я из темноты.

Он замер с флаконом над раковиной.

Я вышел из-за стойки на свет, держа руку возле кобуры.

— Кровь Кэтрин Дойл ничем не заражена, — сказал я. — Она чиста. Я вам солгал, от первого слова до последнего. Нет никакой сенсибилизации, банды и заболеваний. Есть только вы, этот подвал и флакон в вашей руке. — Я шагнул ближе. — А вот это уже вовсе не ложь. Поставьте его на стол. Только осторожно.

Элиот не двигался. Лицо у него сделалось очень спокойным, слишком уж хладнокровным, видно, что человек просчитывает варианты действий.

— Вы понимаете, что вы сейчас сделали, — сказал он тихо, не опуская флакон. — Вы понимаете, что я мог бы вылить кровь в эту раковину и спас этим многих людей от очень неприятных вопросов. Людей, чьи имена вам, агент, лучше бы не знать никогда.

— Имена меня как раз интересуют, — сказал я. — Но сперва флакон. Повторяю, на стол.

Он посмотрел на меня, потом на раковину и на дверь наверху лестницы.

Вместо того чтобы поставить флакон, отвел руку назад и размахнулся.