Вэнса увезли в наручниках на рассвете, когда гроза уже отходила к океану, оставив над мысом низкое серое небо и лужи на бетоне. К полудню я сдавал дело.

Разбор шел в конференц-зале административного корпуса, при всем начальстве центра. Крест сидел бледный, но с таким облегчением на сером лице, будто с плеч у него сняли ракету целиком.

Восс прямой, сухой, при своем стеклянном спокойствии, но и у него в этот раз спокойствие держалось на честном месте, а не на нервах. Я выложил все по порядку. Мотив обида и деньги.

Заказчик, покупавший коды, вопрос открытый, не флоридский я его оставил для будущего следствия.

— Значит, все-таки не несчастный случай, — сказал Крест тихо, когда я закончил. — А я, грешным делом, до последнего надеялся.

— Несчастный случай был бы удобнее, — согласился я. — Но перила врать не умеют.

Он не нашелся, что ответить, только вытер лоб платком по привычке, хотя кондиционер работал исправно.

К вечеру пришли бумаги. Официальная благодарность на бланке с синей орбитой, подписи, печати.

Пуск «Скайлэба» центр подтвердил на май, коды вернулись в сейф, программу спасли. Верекер отвез меня в аэропорт молча, как и в первый день, лишь у стойки, пожимая руку, обронил, что таких проверок, когда проверяющего пытаются задуть азотом, у них на мысе еще не бывало.

Чтобы я больше не прилетал, а то он привыкнет к острым ощущениям. Для Верекера это сходило за теплое прощание.

В Вашингтон я вернулся на другой день, в самом начале февраля. Столица встретила тем, чем Флорида давно забыла, мокрым снегом, серым небом, лужами со льдом по краям тротуаров. После духоты мыса Канаверал холод показался почти чистым.

Отдел встретил тепло и шумно. О'Коннор, едва я вошел, потребовал немедленно и во всех подробностях рассказать, правда ли, что я лазил на ракету в грозу.

Услышав, что правда, объявил на всю комнату, что проиграл Коллинзу второй обед за месяц, поскольку ставил на то, что федерал в жизни не полезет на триста футов в молнию. Бэкстер, не вставая, выспрашивал про флоридскую рыбалку и сокрушался, что зубатку я ел, а его не позвал.

Даже Моррис из-за своей сигары буркнул что-то, отдаленно похожее на «неплохо, Митчелл». Дэйв хлопнул меня по спине и заявил, что при таких темпах меня скоро начнут крутить в кинохронике перед сеансами, а он будет продавать мои автографы в буфете и жить безбедно.

Дороти приколола благодарность НАСА к доске, рядом с газетой про Озарк, отступила на шаг, оценила композицию и сказала, что скоро придется вешать вторую доску.

Радость, впрочем, вышла короткой.

Томпсон вызвал меня под вечер, когда отдел разъехался. Я застал его в кабинете за старнным занятием.

Он держал в зубах незажженную сигару и с ненавистью смотрел на нее, скосив глаза, будто она была живая и виноватая лично перед ним. На столе лежала початая пачка жевательной резинки.

— Садись, — сказал он, не вынимая сигары. — И не смотри так. Не курю. Держу для формы. — Он вздохнул, вынул сигару, положил на край пепельницы, где та лежала целая и нетронутая, как экспонат. — Жена объявила, что если учует дым еще раз, заберет детей и уедет к матери в Ричмонд. А ее мать, Митчелл, я не переношу сильнее, чем бросать курить. Так что вот. — Он сунул в рот пластинку жвачки и поморщился, как от лекарства. — Жую эту дрянь. Мятную. Взрослый человек, старший агент, а жую резинку, как школьник на задней парте.

— Держитесь, — сказал я. — Говорят, помогает.

— Это говорят только те, кто не курил тридцать лет. — Он покатал жвачку за щекой с отвращением. — Ладно. Ты не за этим пришел. — Он откинулся в кресле. — Хорошо сработал во Флориде. Чисто. НАСА в восторге, наверху в тоже, я, черт возьми, тоже почти в восторге, если бы не эта резинка, из-за которой у меня во рту вкус зубной пасты с утра до ночи. — Он посерьезнел, и тон переменился. — Пока тебя не было, кое-что решилось. По другому делу.

— По какому?

— По твоему старому. — Он подвинул на столе бумаги, не глядя на них. — Холт, Форрест. Склад у Анакостии. Вся эта история с ритуалами.

Я ждал.

— Дело передали, — сказал Томпсон. — Официально. Другому агенту, из другого отдела. Ведет теперь он. — Он поднял на меня взгляд, и в нем не осталось ни капли прежней иронии. — Тебя от темы отводят, Митчелл. Совсем.

— Совсем, — повторил я. — И кому отдали?

— Кирни. — Томпсон катал жвачку за щекой, глядя мимо меня. — Спецотдел внутренних расследований. Не знаешь его? И не узнаешь. Такие фамилии не гремят. — Он помолчал. — Аккуратный работник. Осторожный. Пишет протоколы, от которых у прокуроров слезы умиления. Ни разу за двенадцать лет не превысил полномочий, не поругался с начальством и не пришел на службу с простреленным плечом. Наверху решили, что теме нужен именно такой.

— Тихий.

— Методичный, — поправил Томпсон, и по тому, как он это сказал, ясно стало, что он думает то же, что и я, только вслух не скажет.

— То есть меня отводят, а дело отдают человеку, который его похоронит по всем правилам делопроизводства. С описью и подшивкой.

Томпсон вынул жвачку, брезгливо завернул в бумажку, отправил в корзину и потянулся к нетронутой сигаре, просто подержать, не зажигая.

— Я этого не говорил.

— Вам и не надо.

— Митчелл. — Он покрутил сигару в пальцах, положил обратно. — Тебе и правда стоит отдохнуть от этой темы. Озарк, Флорида. Тебя дважды пытались убить, оба раза, замечу, не бандиты с большой дороги, а люди, знавшие расписание твоего дня. Отойди. Займись обычной работой. Ограбления банков. Угоны. Что-нибудь скучное, от чего не стреляют. — Он глянул на меня, и в глазах мелькнуло то, чего в словах не оказалось. — Это не мое решение. И слышу я его не первым. Понимаешь?

Конечно я понял. Фраза про отдых шла не от него, он это передавал, он это знал не хуже меня.

— Материалы, — сказал я. — Дайте хоть посмотреть. Не вести, а посмотреть. Я это дело вел с первого дня, у меня в голове детали, каких в папках нет и не будет. Кирни без меня год будет входить в курс.

— Нет.

— Почему?

— Конфликт интересов. — Слово он произнес отчетливо, как чужую цитату. — После слушания по Харрису тема считается для тебя личной. Ты сторона, а не следователь. Дадим тебе доступ, защита развалит все за час, если до суда вообще дойдет. — Он развел руками. — Так это выглядит на бумаге.

— А не на бумаге?

Томпсон посмотрел на сигару, потом на меня.

— А не на бумаге, — сказал он тихо, — иди домой, Митчелл. Ты за это время дважды пережил покушение. Не проверяй, сработает ли в третий.

Дэйва я поймал на другой день у лифтов, где он изучал доску объявлений с таким сосредоточенным видом, будто там висели тайны мироздания, а не расписание дежурств и объявление о продаже подержанного «Бьюика».

— Ага, — сказал он, не оборачиваясь. — Флоридский герой. Загорел, между прочим. Возмутительно.

— Дэйв.

— Знаю. — Он оторвался от доски, оглядел коридор, быстро, привычно, и мотнул головой в сторону окна в конце коридора. — Пошли, тут душно.

Мы встали у подоконника, подальше от чужих ушей. Дэйв прислонился плечом к раме, засунул руки в карманы и минуту молча смотрел, как внизу по мокрой Пенсильвания-авеню ползут автобусы.

— Тебя сняли с Реестра, — сказал я.

— Совершенно верно, — согласился он весело, и веселья в этом было ровно столько, сколько в улыбке дантиста. — В январе. Пока ты в холмах отстреливался от двух кланов сразу, я тут героически перекладывал бумажки. Пришла резолюция: дело о складе у Анакостии передается профильному подразделению в интересах следствия. Красиво звучит, а? «В интересах следствия». Я эту формулировку теперь на надгробии просить буду. — Он усмехнулся. — Меня к нему больше на пушечный выстрел не подпускают. Даже кофе мимо той двери носить не разрешают.

— Копал?

— Начал копать. — Улыбка сошла. Он глянул на меня искоса. — И знаешь, что скажу, приятель? Радуйся, что отвели.

— Дэйв…

— Нет, ты послушай. — Он выпрямился. — Считай сам. Ты заварил эту кашу, потом тебя отправили в Спрингфилд, в самую глушь, и там тебя чуть не пришили. Это не невезение, Итан. Это прополка. Кто-то наверху аккуратно, по одному, выдергивает из грядки всех, кто способен довести дело до конца, и сажает вместо них удобных.

— Кирни очень удобный.

— Он полгода будет собирать материалы, потом еще полгода систематизировать, а потом закроет за недостатком улик, и все вздохнут с облегчением. — Дэйв помолчал. — Не лезь. У тебя Николь. Дом. Имя вернули, звание вернули, тебя в газетах печатают. Тебе есть что терять, впервые за год. Не лезь.

Он сказал это не как трус. Он сказал это как человек, который уже обжегся и не хотел смотреть, как обжигаюсь я.

Брэдшоу я звонил в тот же вечер. Не из офиса, а из автомата у аптеки на углу, где пахло мокрым асфальтом и вывеска с зеленым крестом мигала через раз.

Набрал Майами, скормил автомату горсть монет и слушал длинные гудки, глядя, как за стеклом будки идет мокрый снег.

Когда-то Брэдшоу помог мне размотать банк, через который шли платежи реестра. Тихий человек, дотошный, из тех, кто читает колонки проводок, как другие читают спортивную страницу. За эту помощь его и задвинули, когда меня отправили в Спрингфилд.

Трубку он снял на восьмом гудке.

— Брэдшоу.

— Это Митчелл.

Молчание длилось секунды три, ровно столько, сколько надо человеку, чтобы узнать голос и все понять.

— Митчелл, — сказал он ровно, без тепла. — Слышал, ты теперь знаменитость. Видел карточку в газете. Поздравляю.

— Мне нужна помощь. По старому делу. По банку.

— Нет.

— Я даже не сказал, что…

— И не говори. — Голос стал тише и тверже. — Я знаю, о чем ты. Ответ нет.

— Брэдшоу, послушай…

— Меня восстановили недавно. — Он говорил быстро, будто торопился выговорить, пока не передумал. — Вернули должность, выслугу, вычистили личное дело, будто ничего и не случилось. Знаешь, чего мне это стоило? Я ходил по краю. Жена не спала. Дети спрашивали, почему папа перестал ездить в командировки.

— Я понимаю.

— Не понимаешь. — В трубке щелкнуло, автомат сожрал очередную монету. — Ты холостяк с собакой, а я со всей этой конторой на шее. Я тебе помог пару раз. По совести, потому что ты был прав. И потом за это расплачивался. — Молчание. — Второй раз я не потяну. Не потому, что струсил. Потому что не имею права.

Я молчал.

— Не звони мне больше по этой теме, — сказал Брэдшоу устало. — Ни с этого автомата, ни с какого другого. Мне жаль, что так вышло. Ты хороший агент, дело ты вел верно. Но я выхожу из игры. Совсем. — Короткая тишина. — Береги себя.

Он положил трубку. Я постоял, слушая гудки, потом повесил свою и вышел на снег.

Дома Николь заметила все с порога, но, как всегда, не сказала ни слова сразу.

За ужином я гонял вилкой еду по тарелке, отвечал невпопад и дважды переспросил про то, что она уже говорила. Кассия, чуя настроение, легла у моих ног и не отходила.

Брут, которому на настроения хозяев было решительно наплевать, деловито дежурил под столом на случай, если что-нибудь упадет.

После ужина я ушел в кабинет. Достал из шкафа картонную коробку, из-под ботинок, выложил на стол то, что в ней хранил.

Не служебные папки, которые я сдал по описи, когда меня отстраняли, а мои документы. Выписки, наброски схем, копии банковских проводок, столбцы имен, обведенные и перечеркнутые.

Все, что я успел собрать до того, как меня выставили из дела и отправили в Миссури. Я не сдал их. Никому про них не говорил.

Николь встала в дверях, прислонившись к косяку, и молча смотрела, как я раскладываю бумаги.

— Тебе велели уйти в сторону, — сказала она наконец.

— Да, а еще дело отдали другому. Какому-то Кирни. — Я не поднял головы. — Который похоронит его по всем правилам, с описью и подшивкой.

Она вошла, подвинула стул и села напротив, не над душой, а рядом. Так она умела, не давить, а просто быть рядом когда надо.

— Ты не остановишься, — сказала она.

Я собрал листы в ровную стопку, но убирать не стал.

— За это дело поплатились многие, — сказал я. — Меня загнали в холмы, где два раза пытались убить. Брэдшоу ходил под увольнением и сегодня отказался со мной разговаривать, и он прав, что отказался. Дэйва сняли. — Я посмотрел на нее. — Каждый раз, когда я почти довожу дело до конца, платит кто-то другой. А те, ради кого все это, сидят наверху, разливают виски и решают, кого куда услать. Меня и во Флориду услали затем же, я почти уверен, чтоб оставался подальше от темы, неважно, что там едва не прикончили азотом.

— И ты хочешь снова заняться этим.

— Я не хочу, — сказал я. — Не могу иначе. Это разные вещи.

Николь долго молчала, глядя на бумаги. Потом протянула руку и накрыла ладонью мою, ту, что лежала на несданной стопке.

— Официально ты в это не полезешь, — сказала она спокойно. — Тебя отстранили, доступа нет. Полезешь в открытую, тебя сотрут, как стерли остальных, на этот раз без всяких холмов, просто уволят, и все.

— Знаю.

— Значит, действуй не в открытую. — Она смотрела прямо, без страха. — В свободные часы. Тихо. Не заявляя никому, ни Томпсону, ни отделу, ни Дэйву, чтоб его не подставить. Ни одной живой душе.

Я поднял на нее глаза.

За окном шел мокрый снег, оседал на стеклах и таял, стекая полосами. Кассия у ног подняла морду, поглядела на нас обоих и снова опустила на лапы.

Я накрыл ее руку своей, мы долго сидели так над бумагами, которых по всем правилам у меня быть не должно.

Вслух я ничего не сказал. Но решение принял в ту самую минуту.

Дело Реестра поведу сам. В свободное от службы время, без санкции, доступа и единого рапорта, так, чтобы не знал никто, кроме девушки сидящей рядом.

Наутро я проснулся раньше будильника и в шестом часу уже сидел на кухне с кофе. Николь спала. Собаки дремали у батареи.

За окном темнело, мокрый снег к рассвету перешел в морось.

Газету в Фэрфакс-каунти привозят с опозданием. До нашего гравийного проезда, в конец дороги, за дубы, мальчишка на велосипеде добирается последним, и то не всегда.

При такой погоде, случается, вовсе не доедет. Вчерашний выпуск лежал на крыльце, отсыревший по краям, придавленный камнем, чтоб не сдуло. Я поднял его, стряхнул воду и развернул за столом.

Первую полосу занимал Вьетнам. Военнопленные, первая партия, возвращение домой.

Снимки исхудалых людей на трапе транспортного самолета, статья про то, как их встречают семьи. Ниже про Уотергейт. Сенатский комитет объявил, что начнет слушания весной, в Белом доме это называют политической охотой. В углу переговоры о ценах на нефть и про то, что бензин к лету подорожает.

Вторая страница: погода, снегопад на Среднем Западе, авария на шоссе в Мэриленде, некрологи, объявления о найме.

На третьей, в нижней трети, между заметкой о забастовке водителей автобусов и рекламой мебельного склада, крикливый заголовок.

«ВТОРАЯ ЖЕРТВА НАЙДЕНА В РОК-КРИК. ВАМПИР СНОВА НАНЕС УДАР. ПОЛИЦИЯ НЕ ИСКЛЮЧАЕТ КУЛЬТОВОГО УБИЙСТВА».

Полторы колонки, без фотографии. Тело молодой женщины обнаружено в парке у ручья позавчера вечером.

Кожа необычайно бледная. На шее две ровные ранки.

По словам источника в столичной полиции, крови в теле почти не осталось. Полиция от официальных комментариев воздерживается, но следствие не исключает связи с январской находкой в том же парке, где вокруг тела нашли черные свечи.

Далее четыре строчки комментариев от какого-то профессора о всплеске интереса к оккультизму среди молодежи и напоминание читателям запирать двери на ночь.

Я прочитал заметку дважды, допил кофе и сложил газету.

В отделе на Пенсильвания-авеню про это утром говорили мало. О'Коннор зачитал вслух пару строк из третьей полосы замогильным голосом, изобразил, как вампир крадется по Рок-Крик.

Бэкстер посмеялся, но без энтузиазма. История уже находилась на третьей странице, а на третью страницу в Вашингтоне мало кто смотрит. Моррис из-за сигары буркнул, что в его время про такое писали в дешевых журнальчиках, а не в приличной газете, и вернулся к своим бумагам.

Веселья хватило до половины десятого.

Потом зазвонил телефон на столе у Дороти. Она сняла трубку, послушала с полминуты, лицо у нее переменилось. Молча положила трубку и пошла к кабинету Томпсона. Через минуту дверь распахнулась.

— Митчелл. К боссу.

Томпсон стоял у окна, спиной к двери. На столе лежала вчерашняя газета, развернутая на третьей странице, а поверх нее сигара.

Не незажженная, как накануне. Раскуренная. Он курил, глядя на мокрую улицу, и в кабинете висел сизый дым, которого тут не должно быть.

— Закрой дверь, — сказал он, не оборачиваясь.

Я так и сделал.

— Ваша жена, сэр, — заметил я.

— Она переживет. — Он затянулся и выпустил дым в окно. — Сегодня я курю. Имею право.

Он повернулся. Лицо серое, глаза красные.

— Полчаса назад в парке Рок-Крик нашли третью жертву, — сказал он и ткнул сигарой в газету на столе. — Не вот эту, про которую тут написано на третьей полосе. А третью. Сегодня утром, в тумане, у самого ручья.

Он помолчал.

— Молодая женщина. Стенографистка из Капитолия. Убита в том же духе. Те же две ранки на шее. Крови в теле нет.

В кабинете стало очень тихо. Внизу по авеню прошел автобус.

— Столичная полиция уже там, — продолжал Томпсон. — Топчется в тумане, разводит руками, судя по голосу их дежурного, тихо сходит с ума. Вокруг тела свечи, перевернутые распятия, весь набор. — Он раздавил сигару в пепельнице. — К полудню про это будут знать все редакции города. И вот тогда, Митчелл, эта история переедет с третьей страницы на первую и вытеснит оттуда пленных, Уотергейт и бензин. Потому что девушка работала на Капитолийском холме. У нее начальник конгрессмен от Огайо, у которого через год выборы и который уже звонил директору. Дважды.

— И дело отдают нам.

— Дело отдают тебе. — Он сел, придвинул тонкую папку и подтолкнул через стол. — Персонально. Формулировка сверху, дать это тому, кто умеет считать и не верит в чертей. Ты у нас теперь знаменитость, вот и разбирайся с газетами.

Я взял папку.

— Мне нужно выехать на место. Сейчас, пока не затоптали.

— Машина внизу. — Томпсон откинулся в кресле и потер лицо ладонями. — И вот что. Наверху хотят, чтоб к завтрашнему выпуску город перестал говорить про вампиров. Сделать все быстро и тихо. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю, — сказал я, застегивая пальто. — От меня ждут, чтоб я прекратил истерию.

— От тебя ждут, чтоб ты нашел того, кто выкачивает из девушек кровь, — сказал Томпсон. — А истерия пройдет сама.

Он посмотрел на раздавленную сигару, поморщился и отодвинул пепельницу к краю стола.

— Езжай быстрее.