Земля в одном горшке была свежая. Не слежавшаяся коркой, как в остальных, а рыхлая, комковатая, чуть влажная.

Ее недавно переворачивали. Насыпана горкой, выше края, будто в горшок положили что-то объемное и присыпали сверху.

Я поставил фонарь на стеллаж так, чтобы луч падал в горшок, достал перочинный нож и стал разгребать землю лезвием, слой за слоем.

На глубине трех дюймов нож наткнулся на ткань.

Я подцепил и вытянул наружу холщовый мешочек, затянутый бечевкой, размером с кулак, тяжелый, испачканный землей. Развязал.

Внутри лежали корни.

Восемь или девять штук, высушенных, темно-бурых снаружи, узловатых, суживающихся книзу, с обрубленными отростками. Форма такая же как и у того, который час назад я разглядывал под лупой у себя в комнате.

Я сломал один пополам. Излом обнажил плотную маслянистую сердцевину с синеватым отливом, от него исходил знакомый сладковатый запах с горькой ноткой в конце.

Аконит. Тот же корень. Целый запас.

Я завернул мешочек в носовой платок и продолжил разгребать землю в горшке. На самом дне, у черепка, прикрывающего дренажное отверстие, я наткнулся на другой предмет.

Небольшой блокнот, в клеенчатом переплете, из тех, что врачи носят в кармане халата. Углы обтрепаны, обложка засалена от долгого употребления.

Я раскрыл его на середине.

Страницы исписаны мелким, наклонным, очень разборчивым почерком, такой обычно у человека, который много пишет и привык, чтобы его читали аптекари. Даты, фамилии и дозировки. Записи о приемах, давлении и пульсе.

А ближе к концу шли другие страницы. Выписки. Растительные препараты, дозы и признаки передозировки. На развороте аккуратная надпись, столбиком:

Aconitum napellus. Корневище. Настойка. Смертельная доза для взрослого от 2 до 6 миллиграммов чистого алкалоида. Симптомы: парестезия губ и языка, онемение конечностей, рвота, судороги, паралич дыхательной мускулатуры. Сознание сохраняется до конца.

Я долго сидел на корточках у стеллажа с этим блокнотом в руках, подсвечивая фонарем в горшок.

Все это слишком хорошо.

В горшке, в шести дюймах друг от друга, лежали яд и указание на того, кто им пользуется. Все, что нужно, чтобы закрыть дело за один вечер, аккуратно уложено в один цветочный горшок в комнате, куда, по словам всех обитателей, никто не ходит.

Человек, который травит другого редким растительным алкалоидом, умело рассчитав дозу, это человек, который думает наперед. Такой не хранит запас яда и собственные записи о нем в одном месте, да еще и в доме, где вот-вот появится федеральный агент.

Такой сжигает улики, топит их и выбрасывает с обрыва, до которого, напомню, от оранжереи двести футов по прямой. Внизу гремит море, принимающее все без вопросов.

Так поступает далеко не убийца. Так поступает тот, кто хочет, чтобы нашли убийцу.

Я вспомнил обугленный корень в камине кабинета, тот, что лежал в холодной золе. Слишком целый, чтобы провести ночь в огне.

Два подарка за один вечер. Один в камине, второй в горшке. Оба ведут в одну сторону.

Я сложил находки, мешочек и блокнот по отдельности, каждый в бумагу. Потом присыпал землю обратно и вернул горшок в ряд. Пусть тот, кто придет проверять, увидит все нетронутым.

Пролом в раме я закрывать не стал.

Наверх я поднялся во втором часу ночи и до рассвета не ложился.

Работал за столиком при свечах. Разложил перед собой блокнот, три чистых листа и стал писать.

Не отчет, а то, что в Бюро называют рабочей схемой. По сути есть попытка построить факты в нужном порядке.

Первое. Яд аконитин. Установлено пробами: реактив Майера, реакция с серной кислотой, проба на вкус. Источник корневище борца, запас которого хранится в оранжерее.

Второе. Картина смерти соответствует отравлению аконитином: судорога жевательных мышц, выгнутая шея, пена, синева ногтей, смерть от паралича дыхания находясь в сознании.

Третье самое интересное.

Аконитин это яд, который принимают внутрь либо получают через слизистую или поврежденную кожу. Дым от сожженного корня ядовит не бывает, алкалоид при горении разлагается.

Следовательно, версия отравления дымом из камина больше похожа на приманку. Корень в камине положен для меня.

Возможно, уже утром, в суматохе, когда выломали дверь и в кабинет набилась толпа народу, крутившегося вокруг тела.

Значит, яд попал в Артура Банкера иным способом.

Я вывел на листе три строки.

Он мог его выпить. Стакан, графин, чай на ночь. Надо проверить что стояло в кабинете, кто подавал и куда делось.

Или через телесный контакт. Мундштук трубки, ободок стакана или край очков. Аконитин всасывается через слизистую, этого достаточно. Это тоже надо узнать, есть ли трубка, очки, все, что покойный подносил ко рту и лицу.

А может яд попал с помощью лекарства. Эта гипотеза не нравилась мне больше всего.

Артур Банкер, семьдесят один год, стенокардия и гипертония. Принимает дигиталис, по словам его лечащего врача, двенадцать лет.

Наперстянка. Препарат, который пьют каждый вечер каплями, отмеряя в ложку или в воду. Препарат горький, вкус которого больной уже знает и потому не насторожится, если горечь окажется чуть иной.

Человеку, который двенадцать лет каждый вечер капает себе лекарство, не нужно ничего подсыпать в чай. Нужно один раз добраться до пузырька.

И тогда убийце не требуется быть в комнате.

Вот оно.

Я отложил карандаш.

Загадка запертой комнаты, из-за которой меня вытащили из Вашингтона и провезли через шторм, перестала быть загадкой в ту секунду, как убийце не нужно было находиться внутри.

Дверь заперта изнутри на кованый засов, потому что старик заперся сам, он так делал каждую ночь последние двадцать лет, боясь фамильного призрака. Ставни на болтах тоже завинтил он сам, по той же причине.

Никто не выходил из комнаты и не входил в нее. Убийца в это время мог спать в своей постели через две двери по коридору.

Ему нужно было просто оказаться наедине с пузырьком. Один раз, днем или вечером. Дело на полминуты.

Я перевернул лист и стал писать, кто в этом доме имел такую возможность.

Доктор Аллен Кэмпбелл, это очевидно. Он вел больного, назначал дозы, он, вероятно, сам и приносил лекарство. Ему для этого даже не требовалось прятаться.

Миссис Данверс, экономка которая служит здесь сорок лет, ходит по всем комнатам, вытирает пыль, стелет постели, знает, где что лежит. Никто не удивится, встретив ее где угодно и когда угодно.

Эвелин Банкер, жена. Спальня общая или смежная. Доступ ко всему, что есть у мужа, включая тумбочку у кровати.

Племянник Томас Банкер. Живет в доме, свободно ходит по лестнице. Прямой наследник и по его собственным словам, поднимался на второй этаж ночью.

Кухарка Марта, снизу почти не выходит, но подносы для постояльцев идут через нее.

Финниган, в дом заходит редко, но метко: уголь, дрова и починка всего.

Я подчеркнул фамилию Кэмпбелла дважды и рядом, на полях, написал: «слишком удобно». Потому что все, что я нашел за первый вечер, вело к доктору.

Блокнот с его почерком и выписками о смертельных дозах аконита. Запас корня в оранжерее в доме, где он единственный человек с фармакологическим образованием. Исключительный, ежедневный и никем не оспариваемый доступ к лекарствам покойного.

Но тем не менее за время службы в ФБР я усвоил одну вещь, когда дело складывается слишком гладко, значит, это сделано специально для тебя.

Оставалось понять, кто это сделал.

Свечи догорали. За окном начала сереть чернота. Еще не рассвет, а предрассветное разжижение темноты, когда становятся видны очертания горизонта.

Ветер стих настолько, что стало слышно прибой отдельными ударами, а не сплошным гулом. Я задумчиво написал в блокноте про крик. Про него тоже следовало подумать.

Миссис Данверс слышала его в третьем часу ночи. Томас Банкер описал, как тонкую ноту на одной высоте, тянущуюся минуту или две, не прерываясь. Нечеловеческий вопль, рев или стон. Ровная тонкая нота.

Ветер в дымоходе воет иначе, он гудит и меняет тон с порывами. Он не может тянуть одну ноту две минуты подряд.

А вот человек, умирающий от паралича дыхательных мышц, вполне способен.

При отравлении аконитом дыхательная мускулатура отказывает постепенно. Диафрагма перестает слушаться, воздух выходит через сведенную судорогой гортань.

На этом выдохе получается звук, высокий, тонкий, ровный, длящийся очень долго. Повторяющийся с каждым выдохом, пока еще есть воздух в легких.

В комнате за дубовой дверью и закрученными ставнями крик капитана Иеремии Банкера, который слышали в этом доме перед каждой смертью полтора столетия, был предсмертным хрипом человека, которого отравили.

Никакого призрака в «Гнезде баклана» не было. Был яд, кромешная темнота, запертая изнутри дверь и старик, который два часа умирал в полном сознании. В трех футах от засова, который сам же и задвинул, звал на помощь единственным способом, какой еще мог себе позволить.

А в доме слушали его крик и молились.

Я задул последнюю свечу.

За стеной, в коридоре, скрипнула половица та самая, четвертая сверху, что скрипела громче прочих. Кто-то в предрассветной темноте поднимался по лестнице, стараясь ступать тихо.

Я взял со стола фонарь, не зажигая и бесшумно подошел к двери. Половица скрипнула еще раз, потом шаги прошли мимо моей двери, дальше по коридору, в сторону главной лестницы. Я приоткрыл дверь на ширину ладони.

В сером предрассветном сумраке по коридору двигалась фигура со свечой в руке, прикрывая огонек ладонью, отчего свет шел снизу и делал лицо чужим. Женщина в халате, простоволосая.

Эвелин Банкер.

Она дошла до лестницы, постояла, прислушиваясь и стала спускаться. Шла она не в кухню и не в гостиную, на площадке свернула к восточному крылу.

Я досчитал до двадцати, взял фонарь и пошел следом, ступая по краю ступеней, где дуб не скрипел.

Она дошла до оранжереи.

Я остановился в темноте коридора, не доходя до стеклянной двери. Смотрел сквозь пыльное стекло.

Эвелин поставила свечу на стеллаж и стояла перед тем самым третьим рядом горшков. Не рылась или копала, просто стояла и смотрела, обхватив себя руками за плечи.

Постояла так с минуту, протянула руку, тронула пальцем край горшка со свежей землей и отдернула, будто обожглась.

Потом обернулась и увидела мой силуэт в дверном проеме.

Она не вскрикнула. Только выпрямилась и опустила руки.

— Ну разумеется, — сказала она. — Конечно, вы не спите. Такие, как вы, вообще никогда не спят, я угадала?

— Что вы здесь ищете, миссис Банкер?

— То же, что и вы, надо полагать. — Она взяла свечу. — Хотела посмотреть, есть ли еще.

— Еще чего?

Эвелин помолчала. В свечном свете, без косметики и укладки, ей было отчетливо за тридцать пять, лицо стало живее, чем накануне за столом.

— Агент Митчелл, — сказала она. — Давайте я сэкономлю нам обоим ценное время. Мне известно, что растет в этом горшке, потому что я сама это здесь и посадила. Шесть лет назад.

Я ждал продолжения.

— Аконит, — сказала она. — Борец. Монаший клобук, красивое имя, не правда ли? Синие цветы, похожие на капюшоны. — Она обвела свечой мертвую галерею. — Первая жена Артура, Маргарет, устроила тут альпийскую горку. Она была ботаник-любитель, у нее росли ядовитые растения, наперстянка, аконит, белладонна. Не для убийства, ради бога, а потому что они красивые и потому что ей нравилось знать. Когда она умерла, оранжерею забросили. Все погибло, кроме аконита. Он живучий, ему все равно, поливают тут или нет. — Она посмотрела на горшки. — Осенью я выкопала корни, потому что боялась, что кто-нибудь, Марта или миссис Данверс по незнанию нарвет их для супа. Выкопала, высушила и убрала в мешок. Положила в горшок, потому что не придумала, куда деть их.

— Вы отдаете себе отчет, что сами рассказываете мне, где взять яд, которым убит ваш муж?

— Конечно, — ответила она спокойно. — Именно поэтому и рассказываю вам. Я не идиотка, агент. Вы бы скоро нашли это, тогда мне пришлось бы объяснять, почему я промолчала об этом. — Она помедлила, прежде чем продолжить. — А еще потому, что все это мне не нравится гораздо больше, чем мертвый муж.

— Почему вы не сказали мне сразу?

— Потому что я не дура, — повторила она с нажимом. — Я вдова с наследством и без алиби, мой муж-миллионер умер странной смертью, а под подушкой у меня, фигурально выражаясь, мешок яда. Я вчера весь вечер думала, стоит ли мне вообще открывать рот. Решила, что стоит, потому что молчать выйдет дороже. — Она чуть улыбнулась, хоть и невесело. — Такой как вы, обязательно это раскопал бы. Вы хорошая ищейка, сразу видно. Считайте это расчетом, а не порывом. Вам, наверное, привычнее.

Я смотрел на нее и думал, что расчет тут действительно есть, и очень хороший. Женщина, которая сознается в хранении яда до того, как его нашли, снимает с себя половину подозрений одним ходом.

Та же женщина, если она умна, могла все это подстроить и явиться с признанием ровно затем, чтобы добиться этого.

— Шарф, — сказал я.

Эвелин застыла.

— Что?

— Вы вчера весь вечер были в шелковом шарфе, застегнутом до горла. В доме, где топят через раз. Сейчас на вас тоже халат с высоким воротом. — Я не сводил с нее глаз. — Покажите шею, миссис Банкер.

Наступила долгая тишина. Ветер тронул выбитую раму и осколок стекла с легким звоном упал на кирпич.

Она поставила свечу, распустила ворот и отвела его в сторону.

На шее, слева, под самой челюстью, шли три параллельные царапины, короткие, глубокие, уже подсохшие бурой корочкой. Но еще свежие, полученные день, может, два назад.

— Кто это сделал?

— Артур, — ответила она. — Позавчера вечером, часов в десять. Мы поссорились у него в кабинете. Он хотел, чтобы я подписала бумагу, отказ от части наследства в пользу фонда, он это затеял еще осенью. Я отказалась. Он вцепился мне в горло. — Она произнесла это без всякого выражения. — Он был стар и не очень силен, я его оттолкнула, он упал в кресло. Я ушла к себе, выпила две таблетки веронала и заснула. Утром его нашли мертвым. — Она застегнула ворот. — Теперь вы понимаете, почему я все время в шарфе.

— Я понимаю, — сказал я. — Только я не могу понять, почему вы не сказали, что были последней, кто видел его живым.

— Потому что, — ответила Эвелин очень спокойно, — если бы я это сказала, вы бы меня арестовали еще до ужина. А я, агент Митчелл, мужа не убивала. Он мне надоел до зубовного скрежета, я не пролью по нему ни слезинки и получу за его смерть столько денег, сколько не потрачу до самой старости. Но я его не убивала. — Она подняла свечу. — И, что гораздо неприятнее, я думаю, что тот, кто убил, сейчас крепко спит этажом выше и знает, что все улики ведут к Аллену.

Я ничего не ответил, тогда женщина тихо скользнула мимо меня и ушла к себе. Я постоял еще немного и пошел спать.

Утром я начал с осмотра вещей.

Электричества по-прежнему не было. Шторм сбавил обороты, но не прошел.

Ветер к рассвету стал ровным и злым, по ставням хлестал дождь пополам со снегом. В доме стоял холод и запах гари от каминов, которые с утра растапливали во всех жилых комнатах.

Я велел никому не подниматься на второй этаж и работал в кабинете один, при трех свечах и фонаре.

Тело за сутки почти не изменилось. Холод сделал свое дело, в комнате немногим теплее, чем на улице.

Я начал с письменного стола.

На нем стоял стакан, низкий, из тяжелого стекла, на дне полдюйма темной жидкости. Я понюхал, это бренди.

Рядом графин с водой, наполовину полный, при нем стеклянная пробка. Пепельница из зеленого камня, в ней выбитая трубочная зола и обгорелые спички.

Пока что ничего не говорило о том, что было реальным источником отравления, а не фикция вроде корня в камине. А затем я нашел кое-что поинтереснее.