Я отложил вилку.

— Артур Банкер умер не от разрыва сердца. Что именно его убило, я скажу, когда закончу исследования, а не раньше. Радиостанцию сломало вовсе не ветром. Антенный кабель разрезан кусачками в двух местах, вырезанный кусок унесен, чтобы провод нельзя было восстановить. Запасной кабель из сарая тоже исчез. — Я оглядел сидящих за столом. — Это значит, что кто-то в этом доме не хочет, чтобы отсюда уходили сообщения. И действовал этот человек уже после того, как стало известно, что я еду сюда.

Воцарилось долгое молчание.

Первой заговорила Эвелин. Она отпила вина, поставила бокал и сказала спокойно, почти светски:

— Знаете, что самое неприятное в ваших словах, агент Митчелл? Не то, что среди нас есть убийца. К этому я, представьте, за сутки почти привыкла. — Она посмотрела на меня поверх свечи. — Неприятно то, что он был на моих глазах весь день и я не заметила ничего. Вот это по-настоящему унизительно.

— Эвелин, ты чудовище, — сказал Томас.

— Я реалистка, милый. Это разные вещи, хотя со стороны и похоже.

— А я скажу, — раздался голос от дверей.

Миссис Данверс стояла в проеме с подносом в руках и не входила. Лицо у нее было каменное, губы белые.

— Никто не резал никаких проводов, — произнесла она. — Это вовсе не так. Просто дом не хочет, чтоб мы звали помощь. Дом никогда этого не хотел. — Она все-таки вошла и поставила поднос на буфет с такой силой, что зазвенела посуда. — Если вы, сэр, останетесь тут до конца, вы это поймете, как поняли до вас другие.

— Миссис Данверс, — сказал я мягко, — сядьте, пожалуйста.

— Мне не положено, сэр.

— Сядьте. Я вас прошу.

Она поколебалась, оглянулась на пустой хозяйский стул и села на самый краешек ближайшего, сложив руки на коленях, как школьница.

— Расскажите мне о капитане, — попросил я.

Доктор Кэмпбелл поднял голову. Томас застонал и потянулся к бутылке. Эвелин чуть подалась вперед, в глазах у нее мелькнул интерес, первое живое чувство за весь вечер.

— Вы не поверите, — сказала миссис Данверс.

— Это не важно, поверю ли я. Я хочу знать, что это за легенда.

Она молчала так долго, что я решил, она не станет говорить. Потом заговорила, голос ее переменился. Стал ровным, отстраненным, как у человека, повторяющего заученное с детства.

— Иеремия Банкер ходил на «Персевиренсе» из Нью-Бедфорда. Он был капитан удачливый, из тех, кому кит сам идет под гарпун. На этой удаче он поднял вот этот дом, в котором мы сейчас находимся. — Она указала подбородком куда-то вверх, на портрет за стеной. — А в сорок седьмом году, в свой последний рейс, он привел судно назад один.

— Как это один?

— Так и есть. Судно вошло в гавань само, под парусами, а на палубе стоял он один. Двадцать три человека команды не вернулись. — Она не мигала. — Говорили разное. Что это была лихорадка. Или будто шлюпки унесло. А потом стали говорить другое. Будто в южных водах у них кончилась вода, а капитан решил, что вода должна остаться только ему. Поэтому до берега добрался только он.

Свеча перед ней качнулась и потекла воском.

— Его судили, — сказала миссис Данверс. — И оправдали, потому что доказать было нечем, свидетелей не осталось. Ни одного. — Она многозначительно помолчала. — Он вернулся сюда, на остров, заперся в этом доме и прожил тут еще одиннадцать лет, ни разу не возвратившись на материк. А умер, — она подняла глаза и посмотрела мне прямо в лицо, — в той самой комнате наверху. Один. За запертой дверью.

Ветер снаружи ударил в ставни, все за столом вздрогнули. Все, кроме экономки.

— Его нашли утром, — продолжала она тем же ровным голосом. — Дверь была заперта изнутри на тот же засов. Лицо у него было такое, что человек, который его нашел, а это был Джосая Финниган, дед нашего Финнигана, до конца дней своих не мог о том говорить. — Она перекрестилась. — Он умер от собственного крика, так у нас говорят. Крикнул так, что душа вышла. И с тех пор, когда в этом доме кто-то из Банкеров должен умереть, ночью слышат крик. Не человеческий. Его слышала моя мать перед смертью старого мистера Джона в тридцать первом. Слышала я в ту ночь, когда умерла первая миссис Банкер, миссис Маргарет, шесть лет назад.

Она посмотрела на меня в упор.

— И я слышала его вчера, — сказала миссис Данверс. — В третьем часу ночи. Я лежала и слушала, и он шел сверху, из-под самой крыши, и он длился, покуда я не начала читать «Отче наш» вслух. А наутро хозяин лежал мертвый.

Тишина в столовой стала такой, что слышно было, как оплывает воск.

Томас Банкер поставил стакан очень осторожно, будто боялся его уронить.

— Вчера, — сказал я. — В третьем часу ночи. Вы уверены во времени?

— У меня в комнате часы бьют четверти, сэр.

— Кто-нибудь еще слышал этот крик?

Я обвел глазами сидящих за столом.

Доктор Кэмпбелл смотрел в тарелку.

Эвелин Банкер разглядывала свои ногти.

А Томас Банкер вдруг сказал, тихо, не поднимая головы:

— Я тоже слышал.

— Томас! — вскинулась Эвелин.

— Что Томас? — Он посмотрел на нее с внезапной злостью. — Я слышал. Я не спал, я был… я был у себя, и я слышал. — Он повернулся ко мне, лицо у него в свечном свете было совсем молодое и испуганное. — Это не крик, агент. Это… я не знаю, как сказать. Это как будто где-то очень далеко и очень высоко тянут одну ноту. Тонко. И все это не кончается. Минуту, может, две. От этого звук у меня волосы шевелились на голове, вот честное слово.

— В котором часу это было?

— Я не смотрел на часы, — сказал он и добавил, помолчав: — Но было темно, ветер уже начинался. Так что да. Ночью, поздно ночью.

Я записал.

— Доктор? — спросил я.

Кэмпбелл не поднял глаз от тарелки.

— Я сплю с берушами, — сказал он. — Двадцать лет уже как. У меня бессонница, а этот дом ночью скрипит.

— А вы, миссис Банкер?

Эвелин улыбнулась мне через стол, медленно, красиво и совершенно непроницаемо.

— Я, агент Митчелл, в ту ночь приняла две таблетки веронала и проспала до девяти, — сказала она. — Так что если по дому и ходил призрак старого людоеда, ко мне он постучаться не удосужился. — Она подняла бокал. — О чем я, признаться, немного жалею. Хоть какое-то разнообразие.

После ужина я попросил свечей, побольше, забрал у Марты чайный столик и заперся у себя в комнате.

Комнату мне отвели в западном крыле, гостевую. Узкая кровать, умывальник с кувшином, гардероб размером с корабельную каюту и окно, за которым в темноте гудело море.

Электричества не было. Я расставил шесть свечей полукругом на столике, придвинул стул и разложил полевой набор.

Набор криминалиста это далеко не лаборатория. Просто плоский кожаный чемоданчик с гнездами.

Два десятка пробирок, пипетки, предметные стекла, спиртовка, штатив, лупа с подсветкой, набор реактивов в притертых флаконах, фильтровальная бумага, пинцеты, стеклянная палочка. Все что нужно, чтобы в полевых условиях отделить кровь от ржавчины, а сахар от стрихнина. Не больше.

Мне и нужно было больше. Я развернул носовой платок и положил обугленный корень на предметное стекло.

Сначала посмотрю обычным способом. Под лупой при свечном свете срез корня выглядел плотным, волокнистым, с концентрическими кольцами.

Сердцевина маслянистая, темная, с тем самым синеватым, почти фиолетовым отливом, что я заметил в камине. Наружная кора обгорела и осыпалась, но с одной стороны сохранился фрагмент.

Буроватый, шершавый, с мелкими поперечными рубцами в местах, где отходили корешки. Форма характерная, узловатая, суживающаяся книзу, похожая на скрюченную репу или на маленький уродливый кулак.

Я знал десяток растений с таким корневищем, половина из них была безобидна.

Дальше запах. Я срезал ножом тонкую стружку с уцелевшей сердцевины и растер ее стеклянной палочкой на бумаге.

Запах поднялся отчетливее, сладковатый, чуть маслянистый, с той горькой химической нотой на самом конце вдоха, что бывает у алкалоидов. Тот же, что я ощутил у лица покойного.

Дальше начиналась собственно работа.

Я взял крохотную навеску, с булавочную головку и поместил в пробирку. Добавил несколько капель разбавленной серной кислоты и подержал над спиртовкой, не доводя до кипения.

Покачивал пробирку, пока стружка не разбухла и жидкость не помутнела. Если в корне есть алкалоид, кислота выведет его в раствор в виде соли.

Потом дал остыть, отфильтровал через сложенный вчетверо кружок фильтровальной бумаги в чистую пробирку и подщелочил каплей аммиака. Так, чтобы алкалоид перешел в свободное основание.

Добавил несколько капель хлороформа из плотно закрытого флакона, закрыл пробирку пробкой и встряхивал полминуты, глядя, как жидкость разделяется на два слоя. Мутный верхний и прозрачный тяжелый нижний.

Осторожно, пипеткой, я отобрал нижний, хлороформный слой и капнул на три предметных стекла, дав растворителю испариться. На стеклах остался едва различимый белесый налет.

Вот теперь можно было провести анализ.

На первое стекло я капнул реактив Майера. Если алкалоид есть, выпадет муть.

Муть получилась мгновенно, раствор побелел, как разбавленное молоко.

Значит, это алкалоид. Но алкалоидов на свете сотни, большинство из них есть в любой аптеке.

На второе стекло я нанес каплю концентрированной серной кислоты и следил, наклонив стекло к свече.

Сначала не было ничего. Потом по краю капли поползла окраска.

Сперва бледная, желтоватая, потом гуще. Через полминуты она налилась ровным, глубоким фиолетово-пурпурным цветом, какой бывает у церковного облачения на Страстной.

Я отставил стекло и посидел неподвижно.

Фиолетовая реакция с серной кислотой у алкалоида, извлеченного из синеватого маслянистого корня, это не значит ничего определенного. Дюжина веществ дает похожий цвет.

Но в сочетании с формой корневища, запахом, с тем, что я видел на лице покойного, судорогой челюстей, выгнутой шеей, пеной и синевой ногтей, это складывалось в одно короткое слово, которое я знал по учебнику токсикологии и очень не хотел писать в блокнот.

Для чистоты эксперимента я сделал третью пробу, по-другому.

Смочил кончик стеклянной палочки в первом, водном экстракте и осторожно коснулся им кончика собственного языка. Держал секунду. Потом сплюнул и прополоскал рот водой из кувшина.

Сначала ничего не было.

Потом язык начал неметь.

Онемение пошло от кончика, разлилось по краям, поднялось к небу. Следом за ним пришло странное, отчетливое ощущение мурашек.

Будто по губам провели чем-то холодным и колючим. Оно держалось минуты три, потом медленно отпустило.

Я записал в блокнот название, теперь уже уверенный на сто процентов.

Аконит. Корень борца, он же волчий корень, монаший клобук.

Алкалоид аконитин, один из самых сильных растительных ядов, известных человеку. В дозе на кончике ножа, он убивает взрослого мужчину за два-три часа.

Сперва жжение и онемение во рту, потом в конечностях, потом рвота, судороги, нарастающая слабость дыхательных мышц. Затем смерть от паралича дыхания при полном, до самого конца, сохранении сознания.

Я откинулся на стуле и посмотрел на свечи.

Все сходилось и почти все было неправильно.

Аконит объяснял судорогу, синеву ногтей, пену и удушье. Аконит объяснял, почему доктор Кэмпбелл, практикующий врач с тридцатилетним стажем и далеко не дурак, отказался писать свидетельство о смерти. Он видел то же, что и я, и понимал, что это не инфаркт.

Но это не объясняло главного.

Аконит это яд, который принимают внутрь. С едой, напитками или с лекарством.

Он действует, попав в желудок или на слизистую. В этом случае мне следовало искать, из какой чашки Артур Банкер пил в тот вечер и кто эту чашку подавал.

Но обугленный корень лежал в камине, где его жгли. А сожженный аконит это не яд, это просто дым и зола.

Алкалоид при горении разлагается. Сколько бы корней ни бросили в огонь, отравить человека этим нельзя. Не так, во всяком случае. Не в комнате с горящим камином и открытой тягой.

Тогда зачем его туда положили?

Я встал и подошел к окну. За стеклом была чернота, в этой черноте где-то внизу, в семидесяти футах, размеренно бил прибой. Стекло было холодное, от него тянуло сквозняком.

Уничтожали улику, вот первое, что приходит в голову. Убийца дал старику яд, а остатки корня сунул в огонь, чтоб не нашли.

Логично. Только человек, разбирающийся в ядах достаточно, чтобы применить аконитин, знает и то, что в камине корень не сгорит дотла, а обуглится, потому что он плотный и маслянистый.

И уж всяко сообразит бросить его с обрыва в море, до которого от кабинета семьдесят футов по прямой.

Значит либо убийца дурак, чего пока ничто не подтверждало, либо корень положили в камин затем, чтобы его нашли.

Я вернулся к столу и стал разбирать реактивы. В эту минуту послышался звук.

Он доносился не из коридора и не снизу. Он шел откуда-то сверху и сбоку, из толщи дома.

Тонкий, высокий, на одной ноте, он не был похож на ветер в трубе или скрип балок.

Он тянулся ровно, не меняясь и не прерываясь, секунд десять. Потом еще столько же.

Потом смолк.

Я снял со стены свечу, взял фонарь и вышел в темный коридор. Дом молчал. Половицы стыли под ногами.

Откуда-то из глубины восточного крыла, там, где, по словам доктора Кэмпбелла, находилась зимняя оранжерея, донесся отчетливый звон разбитого стекла. Я вышел из комнаты и торопливо отправился на звук. Потом перешел на бег.

Коридор второго этажа тянулся во всю длину дома, на бегу пламя свечи в моей руке легло горизонтально и погасло. Я сунул огарок в карман и дальше шел с фонарем.

Узкий белый луч прыгал по дубовым панелям, по портретам в потемневших рамах, по закрытым дверям. Лестница в восточное крыло была уже и круче главной. Снизу тянуло холодом и мокрой землей.

Оранжерея пристроена к дому со стороны, обращенной к материку. Длинная стеклянная галерея на кирпичном цоколе, футов сорока в длину.

Стекла в ней были старые, с фиолетовым отливом, в частом чугунном переплете. Половина рам не мылась, судя по виду, лет десять.

Дверь стояла приоткрытой.

Я толкнул ее плечом, держа фонарь в левой руке и вошел.

Внутри было холоднее, чем в доме, и пахло совсем иначе, землей, прелым листом, ржавой водой в поддонах. Отопление сюда, судя по всему, давно не подавали.

Чугунные трубы вдоль стен стояли ледяные. Растения в горшках и кадках почти все погибли.

Черные скрюченные стебли, сухие пальмовые вееры, торчащие из земли, как ребра. Живыми остались только несколько кустов в дальнем конце да плети чего-то ползучего под потолком, где сохранилось хоть какое-то тепло.

Луч фонаря наткнулся на осколки стекла.

Одна из нижних рам выбита. Не вся, а два стекла из четырех, осколки веером лежали на кирпичном полу.

Ветер входил в пролом ровной струей и шевелил сухие листья по всей галерее, отчего казалось, что оранжерея дышит.

Я присел на корточки у пролома и посветил фонарем. Осколки лежали внутри, на полу оранжереи.

Не снаружи. Значит, стекло выбито изнутри наружу. Или задето чем-то изнутри и от этого оно вывалилось.

На подоконнике стоял глиняный горшок. Причем стоял неровно, сдвинутый к самому краю.

Рядом на кирпичах валялся такой же, но разбитый. Всюду черепки, сухая земля рассыпалась веером.

Вот он-то, судя по всему, и полетел в раму. Горшок тяжелый, рама старая, стекло вылетело от удара.

Кто-то в темноте зацепил горшок и снес его локтем или бедром.

Я поднял фонарь и повел лучом по галерее.

Пусто. Дверь в дальнем конце, ведущая наружу, в сад, закрыта, но не заперта.

Я проверил, щеколда откинута. Отсюда можно выйти во двор и обогнуть дом снаружи, за полминуты оказавшись у любого из трех входов.

Я вышел на две ступени наружу, в снежную крупу и опять посветил.

Дорожка перед дверью вымощена плитняком, снег на ней не держался, его сдувало. Никаких следов.

Ветер бил в лицо, где-то за черной массой сада ровно гудело море.

Я вернулся внутрь и затворил дверь. Теперь можно осмотреться.

Пошел вдоль стеллажей, поднося фонарь к каждому горшку. Мертвая герань. Еще одна.

Кадка с чем-то, обглоданным сухостью до палки. Ряд пустых горшков, вложенных один в другой.

Ящик с пересохшим торфом. Лейка. Садовые ножницы на гвозде. Я снял их и осмотрел лезвия под лучом. Ржавые, тупые, в засохшей зелени. Не то.

На третьем стеллаже от входа, в ряду одинаковых глиняных горшков, я заметил кое-что необычное.