Трубка лежала тут же, на медной подставке. Тяжелая, английская, вишневого дерева, с изогнутым мундштуком черного эбонита. Хорошая, дорогая, судя по нагару, любимая и старая.

Я взял ее пинцетом и поднес мундштук к свету.

Эбонит потерт зубами, две тусклые площадки сверху и снизу, как всегда бывает у курильщика со стажем. На этих площадках, в мелких трещинках выработки, что-то тускло поблескивало. Тонкая пленка, чуть желтоватая, вроде подсохшего лака.

Я соскоблил немного лезвием на предметное стекло. Потом взял стакан и провел ватным тампоном по ободку, изнутри и снаружи.

Осмотрел очки покойного, лежавшие на раскрытой книге. Провел тампоном по дужкам там, где они ложатся на уши, и по переносице.

И, наконец, пошел искать то, ради чего поднялся. Пузырек нашелся в верхнем ящике тумбочки у изголовья дивана, где, судя по подушке и пледу, старик часто дремал.

Аптечный, из коричневого стекла, с притертой пробкой и наклейкой, надписанной от руки: «Tinct. Digitalis. По 15 капель на ночь. А. К.».

Полон на три четверти. Рядом лежала чайная ложка с потемневшим налетом внутри и стеклянная капельница.

Я поставил пузырек на стол, сел и просидел над ним минуты две, ничего не делая.

Пятнадцать капель на ночь, двенадцать лет подряд. Горькая настойка, которую отмеряют в ложку и запивают глотком воды.

Человек, принимающий такое двенадцать лет, узнал бы посторонний вкус, но аконитин горек так же, как наперстянка. После первого глотка немеет язык, различать становится нечем.

Я вернулся к себе, снова расставил свечи и работал до полудня.

Соскоб с мундштука дал реакцию, слабую, но все же. Реактив Майера замутил каплю, серная кислота через полминуты налилась тем же фиолетово-пурпурным.

Аконитин. Совсем немного, но он там был.

На смыве с ободка стакана ничего, все чисто. Смыв с очков тоже ничего не дал.

Пузырек с дигиталисом дал сильную, отчетливую реакцию, почти мгновенную.

Я отложил пипетку и записал в блокнот, стараясь писать разборчиво, потому что это уже был не набросок, а то, что придется предъявлять в суде.

В настойку дигиталиса добавлен аконитин. Концентрация, судя по интенсивности реакции, значительная. Пятнадцать капель такого раствора доза заведомо смертельная.

Мундштук трубки покрыт тонким слоем той же настойки, вероятно смазан кистью или тампоном.

Стакан, графин и очки чисты. Эта комбинация сообщила мне то, чего не сказала бы ни одна из улик по отдельности.

Убийца работал наверняка. Он отравил лекарство, зная, что старик обязательно примет его вечером.

Еще он смазал ядом мундштук трубки, к которой старик потянется, сидя в кабинете, это тоже обязательно. Два направления, оба должны сработать в течение вечера, оба не требуют, чтобы убийца находился рядом.

Так поступает не тот, кто в ярости хватает флакон с ядом. Это сделал тот, кто заранее просчитал, что если старик по какой-то причине не выпьет ни капли лекарства, он все равно закурит.

К обеду я уже знал, чем убили Банкера и как. Оставалось только узнать, кто это сделал. Я сидел над своими записями и считал, что у меня есть.

Ни одна из найденных вещей не указывала ни на кого, кроме доктора Кэмпбелла. И поэтому вообще были бесполезны, потому что доктор Кэмпбелл был единственным в доме, кто не стал бы оставлять за собой такие глупые следы.

Полиция штата попадет на остров через сутки, может, через двое. Вместе с ней придут адвокаты, у наследников Артура Банкера будут очень хорошие адвокаты.

Тогда все, что у меня есть, превратится в набор совпадений вокруг человека, которого явно подставляют.

Мне нужно было, чтобы убийца сам вышел на свет.

После обеда я спустился в буфетную и полчаса просидел там с Финниганом.

— Нашли кабель? — спросил я.

— Нет, — сказал старик. — Обошел берег до северной косы. Ни кусочка. В воду кинули, надо думать.

— А в сарае? Инструмент цел?

Финниган пожевал губами.

— Вот тут, сэр, какая штука. — Он поскреб щетину культей. — Кусачки-то мои на месте. А вот секатор, садовые ножницы, что в оранжерее на гвозде висят, я утром глянул, они чистые. Лезвия протерты маслом.

— Что в этом странного?

— А то, что этим секатором лет пять никто не работал, — сказал Финниган. — Он ржавый висел, я его сам последний раз в горшок с розами тыкал при покойной хозяйке. А теперь он протертый и масляный. — Он поднял на меня выцветшие глаза. — Кто-то им резал и после почистил. Аккуратный человек.

Я вспомнил тупые ржавые лезвия, которые снимал с гвоздя ночью и осматривал под фонарем.

За полдня их успели протереть.

Значит, кто-то входил в оранжерею после меня и знал, что я там был. Вот тогда я и решил, что ждать полиции не буду.

Я поднялся к себе, сел за стол и стал придумывать ловушку.

Правило тут одно, и я усвоил его давно, приманкой должно быть не то, что убийце нужно, а то, чего он боится. Нужное можно перетерпеть. Страх терпеть нельзя, он не дает спать.

Чего боялся этот человек?

Он не боялся, что найдут яд, он сам его подложил. Не боялся блокнота, подложил и его. Моего расследования не боялся вообще, он его направлял, кладя мне под ноги улику за уликой.

Он боялся только одного, что все это перестанет работать.

Что федеральный агент, вместо того чтобы аккуратно пройти по расставленным вешкам к доктору Кэмпбеллу, вдруг найдет что-то, чего в его плане не было. Что-то, указывающее на него самого, лично, узко и неотвратимо.

Значит, надо было дать ему поверить, что такая вещь существует. И что до нее еще не добрались.

Я взял чистый лист и стал набрасывать.

Можно попробовать отпечатки. Он работал в перчатках, но перчатки не спасают от всего, и человек, не будучи криминалистом, не знает этого наверняка. В семьдесят третьем году каждый американец читал в газетах про отпечатки пальцев, но мало кто представлял, какие поверхности их держат, а какие нет.

Стекло держит хорошо. Аптечный пузырек коричневого стекла с притертой пробкой держит отлично.

А теперь пусть он услышит, что отпечаток с этого пузырька снят. Не смазанный, а годный. Что для сличения мне нужны образцы пальцев всех обитателей дома, которые я сниму завтра утром, когда рассветет, потому что при свечах порошок ложится дурно.

Одна ночь. Ровно одна ночь между известием и процедурой. Что сделает человек, который держал этот пузырек в руках?

Он придет за ним. Не для того, чтобы стереть, стереть можно и позже, если бы дело было только в отпечатке. Он придет забрать его или подменить, потому что пузырек единственная вещь в доме, где яд и его рука сошлись вместе.

Все остальное он положил туда, куда хотел. А пузырек он трогал по-настоящему.

Я записал план по пунктам.

Сначала объявить за ужином при всех, что содержимое лекарства проверено, обнаружен посторонний алкалоид, на пузырьке снят пригодный отпечаток пальца.

Затем сказать, что пузырек и прочие улики я запираю до утра в кабинете покойного, в комнате с выбитым замком, куда, следовательно, может войти кто угодно.

Третье, демонстративно, при свидетелях, положить пузырек в металлическую шкатулку и убрать в ящик письменного стола.

При этом пузырек в шкатулку не класть. Настоящий держать при себе.

Пятое. Ночью быть в кабинете. Не за дверью, не в коридоре, а внутри, в темноте, за высокой спинкой кресла у камина, откуда видно стол.

Я перечитал написанное и добавил шестой пункт.

Свидетель. Один. Тот, кому можно доверять и кого убийца точно не подозревает.

Я подумал и написал Финниган.

Однорукий сторож, который сорок лет живет на этом острове, у которого нет никакого интереса в наследстве Банкеров, который сам обнаружил перерезанный кабель и который ничего не боится, потому что боится только того, кто отрывает руки.

Свечи в комнате догорали. За окном серая муть переходила в темноту, это мой второй вечер на острове.

Я сложил листы, спрятал во внутренний карман и пошел вниз, к ужину, придумывая по дороге, как произнести все это так, чтобы прозвучало буднично.

Приманка работает только тогда, когда выглядит не приманкой, а неосторожностью.

Ужин подали в семь, при свечах, на этот раз я сел не с краю, а посередине, так, чтобы видеть всех разом.

Ели молча. Марта разносила рыбу под белым соусом и крестилась над каждым блюдом.

Томас Банкер начал с вина и к рыбе уже разговаривал сам с собой вполголоса. Эвелин ковыряла вилкой, не поднимая глаз.

Доктор Кэмпбелл сидел прямо, ел мало и смотрел в свою тарелку так, будто читал в ней приговор, впрочем, у человека, к которому вели все улики в доме, для этого имелись основания.

Миссис Данверс стояла у буфета, сложив руки и не садилась, сколько ее ни звали.

Я дождался, пока унесут рыбу.

— Я должен кое-что сообщить, — сказал я.

Все головы повернулись ко мне.

— Артур Банкер умер не от разрыва сердца и не от испуга. Он был отравлен. — Я говорил ровно, словно читал протокол. — Яд аконитин, алкалоид из корня борца. Пятнадцать капель его настойки убивают взрослого человека за два-три часа, причем сознание сохраняется до конца.

Вилка Томаса звякнула о тарелку.

— Аконит, — глухо повторил доктор Кэмпбелл.

— Совершенно верно. — Я посмотрел на него. — Сегодня я исследовал пузырек с настойкой дигиталиса, который покойный принимал ежевечерне двенадцать лет. В настойку добавлен аконитин. Кто-то залил яд прямо в лекарство и поставил пузырек обратно в тумбочку.

Тишина стала плотной.

— Это, — сказал я, — снимает главный вопрос дела. Комната была заперта изнутри, потому что мистер Банкер запер ее сам, он запирался каждую ночь. Ставни завинтил тоже сам. Никакого призрака, тайного хода или проникновения. Убийце вообще не требовалось входить в кабинет ночью. Ему достаточно было днем, на полминуты, остаться наедине с тумбочкой у дивана.

Миссис Данверс перекрестилась у буфета, коротко и беззвучно.

— И еще. — Я взял паузу ровно на два удара сердца. — На пузырьке остался отпечаток пальца. Не смазанный, а пригодный для сличения. Стекло хорошо держит след, а тот, кто работал, видимо, не все время был в перчатках.

Я оглядел стол.

Томас смотрел на меня во все глаза. Эвелин чуть подалась вперед. Кэмпбелл поднял голову медленно, как поднимает человек, которому только что стало нечем дышать.

— Завтра с рассветом, — продолжал я, — я сниму отпечатки у всех, кто находится в доме. Всех шестерых, включая прислугу. Порошок и дактилоскопическая карта у меня в наборе. При свечах эту работу делать бессмысленно, порошок ложится дурно, нужен дневной свет. Так что процедура состоится утром, после завтрака.

— А до утра? — спросила Эвелин.

— А до утра все улики будут заперты. — Я достал из-под стола плоскую металлическую шкатулку, обычную жестянку из-под чая, которую днем выпросил у Марты, поставил на скатерть и открыл. Внутри лежали аптечный пузырек коричневого стекла с притертой пробкой, трубка покойного, завернутая в бумагу и холщовый мешочек с корнями.

Я дал всем посмотреть, потом закрыл крышку.

— Опечатаю и уберу в кабинет мистера Банкера, в ящик письменного стола. Комната наверху, дверь, к сожалению, выломана и не запирается, но лестница одна, а сплю я чутко. — Я поднялся со шкатулкой в руках. — Прошу никого на второй этаж до утра не подниматься. Это не просьба хозяина дома, это распоряжение федерального агента, его нарушение я буду рассматривать соответственно.

— Кажется, я понимаю, к чему все идет, — тихо сказал доктор Кэмпбелл.

— К чему же, доктор?

— К тому, что вы завтра снимете отпечатки и они окажутся моими. — Он усмехнулся, хотя усмешка вышла страшноватая. — Потому что я держал этот пузырек в руках десятки раз, агент Митчелл. Я его подписывал. Отмерял из него капли. Я его приносил из аптеки в Нью-Бедфорде в декабре. Мои отпечатки на нем должны быть по всей поверхности, это ничего не доказывает, кроме того, что я двенадцать лет лечил этого человека.

Он был прав и говорил именно то, что сказал бы невиновный человек.

— Значит, посмотрим, чьи отпечатки найдутся там еще, — сказал я и вышел из столовой со шкатулкой под мышкой.

Наверху я проделал все, что полагается делать человеку, уверенному в надежности своего тайника.

Опечатал шкатулку полоской бумаги с подписью и датой, так, чтобы полоска была отчетливо видна. Положил в правый нижний ящик письменного стола.

Ящик запирался на маленький замочек с ключиком, годный разве что от прислуги. Я запер его, а ключ убрал в карман.

В шкатулке лежали пустой аптечный пузырек, вымытый и высушенный, взятый мною из аптечки доктора, трубка, завернутая в бумагу и мешочек с корнями.

Настоящий пузырек с отравленной настойкой лежал у меня во внутреннем кармане, обмотанный носовым платком.

Финнигана я привел в кабинет в половине одиннадцатого, по черной лестнице, чтобы никто не видел.

— Сядьте вон там, — показал я. — За книжным шкафом, в углу. Оттуда вас не видно от двери, а вам стол виден. Сидеть придется долго и молча. Курить нельзя.

— Я и не курю, — сказал старик. — С пятьдесят третьего.

Он устроился в углу на стуле, поставив рядом свою керосиновую лампу с прикрученным фитилем.

— Задуйте, — сказал я. — Совсем.

Финниган послушно задул.

Я занял место за высокой спинкой кожаного кресла у камина. Оттуда, поверх спинки, стол просматривался целиком, а меня самого от двери закрывала темная кожа и тень от выступа камина.

Фонарь я держал в левой руке, «Смит-Вессон» в правой, на колене. Свечи погасил.

Стало темно и очень холодно.

Ждали мы четыре часа.

За это время дом постепенно отходил ко сну. Сначала стихли голоса внизу, потом хлопнула дверь в западном крыле.

Дважды скрипнула лестница, надолго воцарилась тишина, которую нарушали только ветер, прибой и скрип оседающих балок. Часы на камине не шли, они остановились в четверть четвертого еще той ночью, я их не заводил.

В темноте Финниган дышал ровно и совершенно бесшумно. Один раз я подумал, что он заснул, но, когда доски у окна скрипнули от порыва ветра, он тут же слегка повернул голову.

Скрип половицы в коридоре я услышал в начале третьего.

Тихий скрип. Потом, после долгой паузы, другой, уже ближе.

Кто-то шел к нам в темноте.

Я почувствовал, как Финниган в своем углу перестал дышать.

Дверной проем, а двери, напомню, не было, ее прислонили к косяку, она стояла криво, оставляя щель, на секунду потемнел. Потом щель расширилась. Кто-то осторожно, придерживая, отодвинул створку в сторону.

В кабинет вошла фигура.

В темноте я различал только силуэт на фоне чуть более светлого проема. Невысокая, плотная, в чем-то длинном. Она постояла, привыкая к темноте, потом двинулась к столу, уверенно, не шаря руками, зная дорогу.

Затем чиркнула спичка.

Я успел моргнуть от вспышки, а когда открыл глаза, огонек уже перекочевал на фитиль маленькой свечи, из тех, что ставят в подсвечник у изголовья. Свет был слабый.

Он осветил знакомое лицо, правда, сейчас почти другое, искаженное, как всегда бывает в темноте и при тусклом свете.

Фигура поставила свечу на угол стола, встала на колени перед тумбой и потянула правый нижний ящик. Ящик не поддался.

Тогда гость вынул из кармана халата что-то тонкое и блестящее, я разглядел проволочный крючок вроде вязальной спицы, загнутой на конце и начал умело возиться с замочком, наклонив голову к самой скважине.

Замок щелкнул через полминуты.

Фигура выдвинула ящик, достала шкатулку, поставила себе на колени. Пальцы, я видел отчетливо, они были в тонких белых перчатках, из тех, что надевают в церкви.

Она сорвала бумажную полоску с моей подписью, откинула крышку и стала перебирать содержимое. Отложила трубку в бумаге, отложила мешочек. Взяла пузырек.

Поднесла к свече и повернула на свету, разглядывая.

И замерла.

Пузырек был пуст. Ни капли. Ни этикетки, надписанной рукой Кэмпбелла.

Я досчитал до трех, чтобы дать ей понять окончательно и только после этого начал действовать.