Элиот отвел руку с флаконом назад, хотел размахнуться или прижать к себе, к груди, обхватив стекло обеими ладонями, словно ребенок не желающий расстаться с любимой игрушкой. Шагнул назад, к раковине, спиной, не сводя с меня глаз.

— Не подходите, — сказал он тихо. — Одно движение и я разобью его о край. И тогда у вас не останется ничего, агент. Мокрое пятно на кафеле и слово федерала против слова врача. Суд посмеется над вами.

— Может, и посмеется, — сказал я, не двигаясь. — Только вы забыли одну мелочь, доктор. Разбить флакон вы можете. А отмыть от крови этот подвал уже нет. — Я повел взглядом по стене, не поворачивая головы. — Два аппарата «Б. Браун» с серийными номерами, которые вы три месяца назад якобы списали как разбитые. Холодильник, которого нет ни на одном плане здания. Ваш журнал вон он, на полке, ваш почерк. Гепарин в тканях убитой. Ваша подпись на липовом акте. Флакон приятное дополнение, доктор, но и без него на вас хватит материала, чтобы посадить вас надолго за решетку.

Элиот стоял, прижимая флакон к груди, я видел, как быстро он просчитывает ходы, но не находит выхода. Уверенность, с какой он вошел, вытекала из него на глазах.

— Поставьте, — сказал я спокойно. — Поставьте на стол. Незачем добавлять к делу еще и разбитую улику, вам же будет хуже. Вы умный человек, доктор. Ведите себя умно хотя бы сейчас.

Секунду он не двигался. Потом что-то в нем сломалось, плечи опустились и он медленно, осторожно поставил флакон на стальной стол, придержав, чтобы не качнулся. Отступил на шаг и поднял руки, показывая пустые ладони.

— Он не заражен, — сказал Элиот глухо, глядя на флакон. — Ведь правда? Никакой сенсибилизации. Вы солгали.

— От первого слова до последнего, — подтвердил я. — Кровь Кэтрин Дойл чиста. А вот вы нет.

Я подошел, не опуская правой руки от кобуры, левой достал наручники. Развернул его лицом к кафельной стене, завел руки за спину, он не сопротивлялся, стоял покорно, будто разом обессилев и защелкнул браслеты. Флакон с кровью я отдельно, осторожно, обложил ватой из полевого набора и убрал в жесткий футляр.

Потом взял доктора под локоть и повел наверх.

Кроули со своими людьми ждал снаружи, за оградой, по периметру, как и условились. Мы поднялись по потайной лестнице, через сдвинутую панель, прошли темной клиникой мимо приемной, обставленной как гостиная, цветов и дорогих ковров. Наконец я вывел Элиота через парадную дверь на крыльцо, в туман.

Здесь его и приняли. Кроули шагнул навстречу от ворот, глянул на наручники, футляр с флаконом у меня в руке и серое лицо доктора.

— Стало быть, взяли, — сказал он тихо.

— Конечно, — сказал я. — Там, внизу, есть на что посмотреть. Зовите своих, там работы до утра.

Двое полицейских увели Элиота к машине. Он шел прямо, глядя в одну точку перед собой, вся его лощеная уверенность исчезла, оставив немолодого усталого человека в дорогом пальто, которого вели по мокрому крыльцу на глазах у просыпающегося Джорджтауна.

Криминалисты Кроули спустились в подвал и работали до рассвета. Аппараты «Б. Браун» с серийными номерами, совпадающими с теми, что якобы повредили при транспортировке.

Холодильник с флаконами, журнал, который Элиот вел аккуратным врачебным почерком, там даты, объемы, зашифрованные инициалы клиентов, тех, кто платил золотом за чужую молодую кровь. Имена еще предстояло отработать, но я догадывался, что часть из них окажется очень известными в нашей стране.

Наверх я поднялся, когда за окнами «Аркадии» уже серело.

Туман над Джорджтауном редел, таял, вокруг проступали мокрые крыши, чугунные ограды, голые деревья. Город просыпался.

Где-то хлопнула дверь, проехала первая машина, разносчик швырнул на крыльцо соседнего дома газету. Ту самую, где сегодня еще напишут про вампира, сатанистов и черные свечи, а завтра, когда просочится правда, напишут иначе.

Я стоял на крыльце клиники, вдыхал сырой рассветный воздух и смотрел, как из тумана проступает Вашингтон. Затем застегнул пальто и пошел к машине. Туман исчезал, и день обещал быть ясным.

Дело о «вампире» я сдал за трое суток.

Отчет вышел на двадцать страниц. Механика обескровливания, гепарин, списанные аппараты, кровь Кэтрин Дойл на перчатке из бака, журнал клиентов.

Пресса, уже месяц писавшая про сатанистов, разом повернула на сто восемьдесят градусов. Вампир с первых полос переехал в раздел уголовной хроники, оттуда быстро сошел на нет, вытесненный Уотергейтом, слушаниями и именами из Белого дома.

Томпсон был доволен. Наверху тоже были довольны. Истерия улеглась именно так, как от меня и хотели.

А у меня осталось то, чего никто не заказывал.

Все дни, пока я гонялся за Элиотом, по вечерам, дома, при задернутых шторах, я занимался другим делом, тем самым, что мне вести запретили. Теперь я решил потратить освободившееся время на тот единственный номер фургона, который я нашел на складе в Анакостии.

Пробить его официально я не мог. Этого дела у меня не было, санкции тоже, а запрос через базу оставляет широкий след, который могут обнаружить не те люди, для которых он предназначен. Пришлось идти в обход.

В отделе регистрации транспорта штата Вирджиния служил человек по фамилии Дулиттл, которому я однажды помог с сыном, влипшим по молодости в скверную историю. Долги такого рода в Вашингтоне помнят.

Я зашел к нему под предлогом рутинной проверки угнанных машин по старому списку и между делом, в общей пачке из дюжины номеров, подсунул тот единственный, что меня занимал.

Дулиттл прогнал всю пачку через картотеку, не вглядываясь, какой номер мне нужен, что очень меня устраивало. К вечеру он выдал распечатку.

«Кадиллак Континенталь», темно-синий, зарегистрирован не на человека, а на фирму. «Меридиан Проперти Менеджмент», адрес офисное здание на Кей-стрит. Я пробил фирму по открытым справочникам.

Конечно же, пустышка. Управление недвижимостью, ни одного объекта в собственности, три года как зарегистрирована, штат всего лишь секретарь на телефоне. Из тех контор, что существуют лишь на бумаге и дверной табличке.

Но у пустышки есть адрес, а у адреса должен быть договор аренды. Я потянул за эту нить.

Она привела к юридической конторе, ведущей бумаги «Меридиан». «Холт энд Дэвис». А конкретно к младшему партнеру, чья подпись стояла на договоре и на регистрационных бумагах. Роберт Гейл.

Имя «Холт энд Дэвис» я уже видел. Теперь к нему привел регистрационный номер машины, что торчала ночью у бокового входа склада на Анакостии.

Гейлом я и занялся.

Архив компаний округа Колумбия помещался в подвале здания на Джон-Маршалл-плейс. Ряды картотечных шкафов, запах старой бумаги и мышей, единственный служитель, глухой на одно ухо.

Я запросил регистрационные дела на все фирмы, где всплывала подпись Гейла. Просидел там полдня, выписывая в блокнот адреса, даты учреждения и номинальных директоров.

Картина складывалась вполне понятная. Гейл из тех, кого держат для черной бумажной работы.

Подписать, зарегистрировать, оформить аренду на пустую контору. Его подпись стояла под доброй дюжиной фирм-однодневок, все они, если проследить нити дальше, сходились выше.

К старшим партнерам, к самому Холту. Гейл ничего не решал. Он ставил подпись там, где велели.

Я выписал частоту его визитов в контору на Кей-стрит, по журналам аренды и по датам на документах, когда служитель принес мне не ту папку и, извиняясь, оставил на столе подшивку старых газет, которую я не заказывал. Пока он ходил менять ее на нужную, я от нечего делать пролистнул верхний номер.

И зацепился взглядом.

Заметка на внутренней полосе, короткая, деловая. Про предстоящие слушания в Сенате по утверждению Л. Патрика Грея на должность директора ФБР, назначенные на конец месяца.

Обычная политическая хроника, я пробежал бы ее и забыл, если бы не одна строчка ближе к концу. Заметка мимоходом упоминала, что в ходе уотергейтского расследования Грей, по имеющимся сведениям, передавал внутренние материалы Бюро в Белый дом через помощника советника президента. Имя помощника не называлось.

Я перечитал строчку дважды.

Эта должность и обстоятельства цеплялись за что-то в памяти. А, точно.

За документы, которые я сфотографировал в кабинете Форреста еще осенью, в том, прежнем деле. Тогда среди бумаг мелькнула переписка, где фигурировал человек с той же должностью при советнике президента, я тогда не придал этому значения, потому что искал другое. Но фамилия осела в памяти.

Я не стал доставать блокнот при служителе. Просто запомнил и, когда тот вернулся с нужной папкой, попросил заодно снять мне копию с газетной заметки, сказал, что для другого дела. Он снял, не спрашивая.

Внутренние материалы Бюро, уходящие в Белый дом через помощника советника. Слушания по Грею в конце месяца. И та же фамилия в бумагах убитого впоследствии Форреста.

Я сложил копию вчетверо и убрал во внутренний карман, к блокноту. За Гейлом стоял Холт. За Холтом была контора, чьи нити вели и к складу на Анакостии и к деньгам из Майами.

А теперь еще и тонкая ниточка тянулась туда, куда я и вовсе не собирался лезть, в самую сердцевину уотергейтского клубка, за которым следила вся страна.

В архив Бюро я пошел на следующий день. Под предлогом сверки по одному старому, давно закрытому делу, к которому у меня был законный доступ.

Мне нужно было поднять те осенние материалы, сверить фамилию помощника, убедиться, что память меня не подвела.

В коридоре пятого этажа, у запертой комнаты с картотекой по особым делам, я столкнулся с Финчем.

Гордон Финч, заместитель главы контрразведки. Пятьдесят семь лет, серый костюм, серебряные волосы зачесаны назад, лицо гладкое и спокойное, как у человека, которого ничем не удивишь.

Я видел его на снимке, сделанном мною через лобовое стекло у Космос клуба, в компании Холта. Он меня, надо полагать, видел чаще.

— Митчелл. — Он остановился, будто рад встрече. — А я слышал, вас теперь на медицинское дело отправили. Та бедолага в Рок-Крик. Скверная история, хорошо, что вы справились с ней с обычным блеском.

— Я старался, — согласился я.

— Как продвигается ваше возвращение?

— Все хорошо. — Я держал в руке требование на архивную папку, повернув его надписью к себе. — Расследования быстро не идут.

— Верно, — кивнул Финч. Он смотрел на меня приветливо, хотя от этой приветливости веяло холодом. — Знаете, что я замечал за годы службы, Митчелл? Иные агенты застревают в прошлом. Тянутся к старым делам, к тому, что уже закрыто и подшито. — Он чуть склонил голову. — Это редко доводит до добра. Старые дела на то и закрыты, чтобы их не тревожили просто так.

— Я по текущему делу, — сказал я хладнокровно. — Сверка по одному висяку. Рутина.

— Разумеется. — Он улыбнулся уголками губ. — Рутина. — Помолчал секунду. — В Бюро сейчас и без старых висяков неспокойно, вы же понимаете. Слушания на носу, все на ушах, смотрят, кто куда ходит и что поднимает из архива. Не лучшее время ворошить пыль, Митчелл. Наверху нервничают. А когда наверху нервничают, вниз летит всякое.

Он смотрел мне в глаза, спокойно и прямо, в словах его не было ни угрозы, ни нажима. Одна только доброжелательная забота, за которой ясно читалось.

Я помню, кто ты и как глубоко ты однажды копнул. Но сейчас не время сводить счеты.

— Учту, — сказал я.

— Это хорошо. — Финч похлопал меня по плечу, по здоровому, будто знал, какое ранено. — Берегите себя. Такая у нас работа, понимаете?

Он пошел дальше по коридору, ровной неторопливой походкой, ни разу не обернувшись. Я постоял, глядя ему вслед, потом повернулся к служителю архива и подал требование на папку.

Служитель выдал ее под роспись. Я просидел час за столом в углу, под лампой в жестяном колпаке, делая вид, что сверяю какие-то давние показания.

На самом деле я искал среди осенних материалов ту переписку из кабинета Форреста, копию, снятую еще тогда, когда Форрест был жив, а я вел совсем другое дело.

Нашел. Фамилия помощника советника, что мелькнула в газетной заметке про Грея, стояла и здесь, в переписке полугодовой давности. Та же должность, тот же человек.

Остаток дня ушел на бумажную рутину, которая заодно служила мне прикрытием. Я дописал и сдал Бетти остатки отчета по делу Элиота, ответил на два запроса окружной прокуратуры, отсидел получасовое совещание, где Моррис нудно жаловался на сокращение командировочных и подписал полдюжины бумаг, ни одна из которых не стоила чернил.

Обычный день агента, каких сотни. Никто, глядя на меня, не сказал бы, что в голове у меня крутятся мысли о Гейле, Холте, складе на Анакостии и фамилии помощника советника президента.

К пяти отдел начал пустеть. О'Коннор ушел первым, за ним потянулись остальные. Я задержался, разбирая на столе бумаги, пока не остался почти один, а потом надел пальто, спустился и вышел на улицу.

Февральский вечер стоял сырой и холодный, с низким небом и мокрым снегом, что таял, едва коснувшись асфальта. Я не пошел к своей машине сразу.

Прошел два квартала пешком, до аптеки на углу М-стрит, где под козырьком, в стороне от витрины, стоял телефонный автомат. Из офиса такие звонки я больше не делал, наука, обошедшаяся мне слишком дорого.

Порывшись в кармане, я набрал горсть мелочи, зашел в будку, притворил за собой складную дверцу и набрал номер. Междугородный, до Нью-Йорка.

Дэнни Рурк снял трубку на третьем гудке.

После той истории в холмах Озарка, когда его ночные снимки перестрелки обошли первые полосы всей страны, Рурк не задержался в своей провинциальной газетенке. Его переманили в Нью-Йорк, в «Таймс».

Теперь он писал уже не про окружные ярмарки и выставки тыкв, а про большую политику. Как всякий, кто раз хлебнул настоящей сенсации, он теперь ходил вечно голодный до новостей.

По голосу я сразу услышал, что он рад мне.

— Митчелл. — В трубке щелкнуло, автомат проглотил монету. — Тот самый Митчелл, которому я обязан переездом в город, где за квартиру дерут как за небольшой самолет. Зачем вы звоните?

— Есть вопрос, только между нами

— У тебя других не бывает. — Он хмыкнул. — Валяй.

— Слушания по Грею, конец месяца, — сказал я. — Ходят разговоры, что во время уотергейтского дела Бюро сливало внутренние материалы в Белый дом. Через помощника советника президента. Что твои коллеги про это знают?

Пауза на том конце вышла долгой, не растерянная, а осторожная, из тех, когда человек прикидывает, сколько можно сказать по незащищенной линии.

— По телефону, Митчелл? — проговорил он наконец, понизив голос. — Ты стал слишком неосторожен на старости лет.

— Я в автомате.

— Я тоже теперь на них перешел, спасибо тебе за науку. — Он помолчал. — Ладно. Скажу, что могу. Про Грея и материалы для Белого дома это уже не слух, к слушаниям всплывет само, готовься. Тут все чисто, про политику, об этом вся редакция гудит.

— А что не про политику?

Снова наступила короткая тишина.

— А вот тут интереснее. — Голос его сделался суше и еще тише. — У нас несколько человек копают соседнюю грядку. Не про Грея и Белый дом, а про само Бюро. У них складывается картинка, что кто-то из руководства ФБР сливает не наверх, в Белый дом, а вбок. Систематически. Информацию о ходе расследований, не уотергейтских, а вообще, любых. Кто что ведет, кто к чему подобрался, кого вот-вот тронут. — Он выдохнул в трубку. — Не разовый слив под большую политику. Постоянный канал. Будто внутри дома сидит человек и приторговывает тем, что видит.

Я стоял в будке, глядя сквозь запотевшее стекло на мокрую улицу и молчал.

— Доказательств, ясное дело, ноль, — продолжал Рурк. — Одни догадки да совпадения. Слишком часто нужные люди узнают о расследовании раньше, чем следовало бы. Слишком гладко у кого-то стелется дорожка. Ребята чуют, что тут есть большая история, но ухватить не за что, все на уровне разговоров, мол, странно, не находишь? — Он выдержал паузу. — А ты, Митчелл, просто так такое не будешь спрашивать. Раз позвонил, значит, у тебя есть что-то.

— У меня есть вопрос, — сказал я. — И только.

— Ну да, ну да. — Я почти видел, как он усмехается на том конце провода. — У тебя всегда просто вопрос, а через неделю мы видим ночные снимки перестрелки на первой полосе. — Он помолчал, его тон переменился, стал деловым и жадным. — Слушай. Давай начистоту. У тебя, похоже, есть кусок того, что мои коллеги ищут вслепую. А у меня редакция, ресурсы и люди, которые умеют копать легально там, куда тебе с жетоном хода нет. Если это то, о чем я думаю, а я думаю, что это большой кусок дерьма, то поодиночке мы оба будем ковыряться годами. А вместе…

— Дэнни.

— … вместе мы вытащим это на свет божий, — договорил он, не сбавляя напора. — Скооперируемся. Ты даешь направление, я даю огласку. А огласка, Митчелл, единственное, чего такие люди по-настоящему боятся. Это ты знаешь лучше меня.

Я стоял с трубкой возле уха и молчал.

Огласка. Цену ей я знал с обеих сторон. Снимки Рурка однажды вытащили меня из холмов Озарка и сделали из ссыльного агента газетную знаменитость.

А совсем недавно до этого одна-единственная договоренность с журналистом стоила мне разноса в кабинете Томпсона и Харриса и строчки в личном деле, которую уже ничем не вытравить. Пресса сделала меня звездой и она же меня подставила, сделав это почти одним и тем же способом.

Автомат щелкнул, проглотив последнюю монету, в трубке потек ровный сигнал, предупреждающий, что связь вот-вот оборвется.

— Ну? — сказал Рурк в эту ускользающую нить. — Что скажешь, Митчелл? Работаем вместе или ты опять в одиночку полезешь в холмы вроде Озарка, откуда я тебя один раз еле успел вытащить?