На другой день я отправился на аудиенцию к руководителю московской парторганизации, Николаю Пахомовичу Бочарову.

Смешно иногда складывается жизнь. Когда-то я сам вытащил его из Харькова, протащил наверх и посадил в Москву вместо суетливого Никиты Сергеевича, которого удалось сплавить на целину до того, как он начал превращать столицу в личный трамплин. Хрущёв, конечно, и на целине мог накопать неприятностей — человек с такой энергией без неприятностей не живёт. Но это были уже не московские неприятности.

Бочаров был другим. Хозяйственник. Жёсткий, въедливый, не без хитрости. Не трибун, не балагур, в нездоровой страсти к кукурузе не замечен. Зато он, как никто иной, умел вести стройку, выбивать фонды, давить на подрядчиков и при этом не забывать, кто завтра будет писать на него докладную.

Мой человек? Ну, до известной степени.

В советской системе «мой человек» заканчивался там, где у него просили бетон, грузовики, рабочих и вписаться в чужие проблемы. После этого он становился хозяином своего участка и начинал считать, кого придётся ограбить ради твоей просьбы.

Когда мы вошли в просторный кабинет Николая Пахомовича, он даже не поднялся из-за стола, просто махнул нам с Устиновым на стулья и сдвинул в сторону раскрытую карту Москвы. Мы присели, невольно оглядываясь по сторонам. На стенах висели карты реконструкции Москвы: красные линии новых магистралей, пятна сноса, схемы метро, будущие площади. На отдельной тумбе стоял макет Дворца Советов — здоровенная ступенчатая мечта из гипса, которая одним своим видом буквально пожирала бетон, сталь и чужие нервы. Рядом лежали папки по Метрострою, по жилью, по мостам, по расширению улиц. Телефоны стояли в два ряда и то и дело трезвонили так, будто каждый хотел первым сообщить о новой катастрофе.

Сам Бочаров выглядел под стать кабинету: плотный, усталый, с красными веками и лицом человека, который уже утром успел поругаться с тремя наркоматами, двумя подрядчиками и погодой.

— Если вы за бетоном, Леонид Ильич, становитесь в очередь.

— Ну как же так? — полушутя, полувсерьез воскликнул я. — Вот ничего еще не сказал, а меня уже в очередь отправляют!

— Да тоже мне, секрет Полишинеля! Небось не хватило бетона для аэродинамической трубы? Ну так считайте: перед вами метро, Дворец Советов, мосты, жильё, набережные, коммунальщики и половина столицы с лопатами наперевес. А вторая половина пишет жалобы, что первая слишком шумит.

— Николай Пахомович, — сказал я, садясь поудобнее, — вы как-то неправильно расставляете приоритеты. У нас оборонный объект. Вот нет у нас трубы, значит истребители будут плохими. А ну как прилетят самолеты фюрера и дуче, да и разбомбят все эти ваши Дворцы Советов и прочие прожекты?

Бочаров нахмурился.

— Это хуже. Против обороны попробуй возрази — сразу станешь пособником Гитлера, Муссолини, врагом народа и шпионом польской Дефензивы!

Для наглядности я разложил перед ним схему штурмовика Поликарпова и справку по ЦАГИ.

— Вот смотрите. Машина облетана. Двухдвигательная, два «Райт-Циклона», броня, вооружение. Рекордов скорости никто не ждал, но недобор неприятный. Всю аэродинамику надо проверять! А делать это негде.

Бочаров взял лист, прищурился.

— Большая труба?

— Она самая.

— Строится!

— Ага. Как самолет Поликарпова. Он тоже летает. Только медленнее, чем надо.

Он положил схему обратно.

— Леонид Ильич, вы ведь не хуже меня знаете: у меня нет под столом склада с цементом. Первая очередь метро только открылась, город уже требует больше поездов. Вторая очередь разворачивается, проходчики не справляются, грузовики половину времени стоят: то топлива нет, то резины. Малые машины вообще как инвалиды — шин нет, колёса берегут, будто это золотой запас. На Дворце Советов фундамент жрёт материалы, как не в себя, да его еще и заливает: насосы воду гонят день и ночь. Улицы расширяем — под снос уйма зданий попадает, а всем надо жилье дать, и всем- внутри Садового кольца.

Он ткнул пальцем в карту.

— Здесь жильё. Тут — мост. Здесь — коллектор. Это — метро. Вот тут этот проклятый Дворец, чтоб ему сто лет в макете стоять. И все приходят с одной и той же песней: «Николай Пахомович, дай людей, дай бетон, дай грузовики, дай срок». А мне что, людей из гипса лепить?

— Гипс у вас уже занят Дворцом, — сказал я.

Бочаров устало усмехнулся.

— Вот именно.

Устинов открыл блокнот.

— По нашим данным, на критическом участке ЦАГИ не хватает не всего объёма сразу. Нужен первоочередной наряд на цемент, часть арматуры, бригада бетонщиков и согласование по электрике. Если пустить ночные рейсы, можно не лезть в дневной график Метростроя.

Бочаров посмотрел на него с интересом.

— Молодой, а уже умеете говорить неприятные вещи спокойно. Это Леонид Ильич научил?

— Жизнь, — сказал Дмитрий Федорович.

— Тогда жизнь у вас тоже вредная.

Он поднялся и подошёл к большой карте метро. Провёл толстым пальцем по линии.

— Вот смотрите. Первая очередь пошла, и сразу выяснилось, что Москва хочет ездить под землёй больше, чем начальство предполагало. Составы удлиняем. Пассажир идёт валом. Теперь вторая очередь. Глубже, сложнее, дороже. А сверху товарищ Каганович меня каждый день спрашивает: почему так медленно? Потому что под Москвой не газетная бумага, товарищи. Там грунт, вода, старые трубы, кабели, подвалы, чужие фундаменты и рабочий, которому надо платить, кормить и не убить его под обвалом.

— Ну, метро надо делать глубоким! — сказал я.

Бочаров обернулся.

— Вот вы сразу туда, где больнее.

— А вот Дворец Советов… Тут торопиться не надо.

Разумеется, я знал из будущего, что никакого Дворца так и не построят. А значит, все эти кубометры бетона сейчас льются зря. Но как бы это так пояснить Бочарову?

— Дворец Советов вещь конечно хорошая, — осторожно пояснил я. — Символы нужны, народ должен видеть, что страна строит не бараки, а красивое, грандиозное будущее. Но Дворец не возит рабочих, не связывает заводские районы, не разгружает улицы и не упрячет наших людей, когда по Москве начнут бить с воздуха.

Бочаров медленно потер лицо ладонью.

— Вы это товарищу Сталину так и скажете?

— Нет. Товарищу Сталину я скажу, что Дворец Советов как символ не должен душить стройки, которые обеспечивают устойчивость столицы, оборону и транспорт. Смысл тот же, зато безопаснее.

Бочаров посмотрел на макет Дворца. Гипсовая громадина торчала над тумбой, как памятник будущему, которому сильно не хватило средств.

— Понимаете, Леонид Ильич, — сказал он уже без шуток, — если я сниму материалы с декоративных работ, меня обвинят в непонимании политического значения столицы. Если сниму с метро — город встанет. Если с жилья — рабочие начнут жить в коридорах и писать во все инстанции. Если с труб ЦАГИ — вы придёте и скажете, что Бочаров тормозит самолёты.

— Уже пришёл.

— Вот именно. Куда ни кинь — везде чужая докладная. Прочем, гм, подрасстрельная!

— Значит, надо сделать свою бумагу сильнее чужой.

Устинов тут же подхватил:

— Можно оформить как первоочередное оборонное обеспечение испытательной базы авиации. Не «изъять у Москвы», а «перераспределить внутри строительных фондов столицы по оборонному назначению». С отдельным графиком поставок и ответственным от Моссовета.

Бочаров уважительно посмотрел на него.

— Красиво излагаете, молодой человек. Далеко пойдете!

Бочаров встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна. За стеклом Москва гудела, копала, пылила и ругалась. Город перестраивали так, будто старую Москву можно было просто стереть ластиком и начертить новую красным карандашом.

— Полностью я вам бетона не дам, — сказал он наконец. — У меня фонды не резиновые.

— Я и не ждал.

— Не перебивайте. Полностью не дам. Метро не трону. С Дворца тоже прямо снимать не буду — себе дороже. Но можно иначе. Есть резерв по ночным перевозкам. Есть бригада бетонщиков, которую держали под один участок набережной, — их можно сдвинуть на две недели. Есть цемент, который завис из-за ведомственной разборки. Если вашу бумагу дать сверху, его можно перекинуть на ЦАГИ. Арматуру — частично. По электрике поговорю с городскими. Но мне нужны точные объёмы.

— Будут.

— Не «сколько дадите», а точные. ЦАГИ любит писать, будто строит египетскую пирамиду и всё надо вчера. Пусть дадут критический участок. Сколько кубов, сколько тонн, сроки и фамилия ответственного. И чтобы потом не выяснилось, что бетон ушёл в какую-нибудь подсобную стенку, потому что главный инженер решил «заодно».

Устинов быстро записывал за Бочаровым.

— Контроль через Специнспекцию, — сказал он. — Ответственные от ЦАГИ, Моссовета и комиссии.

Бочаров вернулся к столу.

— Хорошо. По ЦАГИ завтра дам предварительный наряд. Через три дня — график. Ваш Устинов пусть свяжется с моим замом по строительству. Но вы, Леонид Ильич, мне должны будете!

Он потянулся за папкой, но я задержался.

— Николай Пахомович, есть ещё мелочь.

Бочаров медленно поднял глаза.

— Вот этого я и боялся. После вопросов обороны всегда начинается «мелочь», что вылезет дороже линкора!

Устинов опустил взгляд в блокнот, улыбаясь одними глазами. Предатель!

— Какой линкор, что вы! Вопрос-то мелкий, и на катер не потянет! На даче надо крышу покрыть железом, — сказал я. — Не дворец строить. Крыша толевая течёт. Нужны два-три толковых кровельщика и шестьдесят квадратов оцинковки. Оплата по расценкам. Людей с серьезных объектов не снимать: лучше из городской ремонтной конторы или проверенной артели. Чтобы сделали быстро и не украли половину.

Бочаров смотрел на меня секунд пять.

Потом откинулся на спинку кресла и засмеялся. Тихо, хрипло, почти без радости.

— Значит так. ЦАГИ — бетон и политическая крыша. А Брежневу, значит, — железная крыша? Хорошо устроились, Леонид Ильич!

— Вообще-то, я там иной раз работаю. Если мои бумаги по авиации зальёт дождём, ущерб обороне будет больше, чем от одной крыши.

— Умеете вы личное дело поставить на государственную высоту.

— Учился у лучших!

Бочаров покачал головой, но уже записал что-то на отдельном листке.

— Дам бригаду кровельщиков. Через ремонтную контору. Договаривайтесь на выходные дни, неофициально. Всё оплатите. Железо — по накладной!

— Согласен.

Устинов всё-таки не выдержал и кашлянул, пряча улыбку.

Я понимал, как это выглядит. Сегодня это смешная просьба между старыми знакомыми. Завтра — пункт в справке: «используя служебное положение». Послезавтра — вопрос на комиссии. В нашей стране быт никогда не был просто бытом. Он был сырьём для аппаратной войны.

Но крыша, зараза, действительно текла. Год простояла нормально, а в марте понеслось… А живем мы, между прочим, здесь и сейчас, и семья у меня не казенная. Лида и так меня почти не видит, для нее эта дача в Барвихе — можно сказать, свет в окошке. Да и бумаги по авиации я действительно не хотел сушить над печкой.

Бочаров подписал короткую записку, отложил её в сторону и поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Вы меня из Харькова в Москву привезли, — сказал он, пожимая мне руку. — Иногда думаю: лучше бы сразу в ссылку отправили. Там, говорят, хотя бы бетона не просят.

— Места были заняты. Никита Сергеевич в Казахстан уехал первым.

— Вот смотрите, вернётся ещё.

— Не каркайте, Николай Пахомович. У нас и без этого проблем хватает.

На лестнице Устинов догнал меня и тихо сказал:

— Бетон мы, кажется, получили.

— Получили.

— Но теперь вы должны товарищу Сталину объяснить, почему метро важнее Дворца Советов.

— Не важнее, — поправил я. — Срочнее. Как-нибудь объясню.

* * *

На следующий день мне позвонил Поскребышев. Как оказалось, в Москве нельзя было передвинуть кубометр цемента так, чтобы через час об этом не знали три секретаря, два наркома и один усатый человек с трубкой.

Взяв папки, я поехал.

В Кремле было тихо. Поскрёбышев встретил меня без лишних слов, провёл, открыл дверь.

Сталин стоял у стола и смотрел на разложенные бумаги. На верхнем листе я сразу узнал схему Поликарповского штурмовика. Значит, докладывали быстро.

— Пришли, товарищ Брэжнев, — сказал он, не оборачиваясь. — Хорошо.

Я остановился у стола.

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

Он кивнул, взял трубку, набил табак не спеша.

— Говорят, вы уже и московским бетоном распоряжаэтесь!

Вот оно.

Оправдываться было нельзя. Оправдание сразу ставит человека ниже обвинения.

— Не распоряжаюсь, товарищ Сталин. Пытаюсь не дать сорвать авиационные испытания.

Сталин повернулся.

— Бетон теперь — тоже авиацыя?

— Если из него строят аэродинамическую трубу — да. Вы давали на посройку новых труб ЦАГИ два года. Срок вышел, они не готовы. И что делать?

Он усмехнулся краем рта.

— Смело. Ну, докладывайте.

Я открыл лист со штурмовиком.

— Поликарпов облетал новую машину. Двухдвигательная, два «Райт-Циклона», неплохая броня, отличное вооружение, способен работать по переднему краю. Не набирает скорости!

— Самолёт плохой?

— Рано говорить. Машина нужная, но сопротивление выше расчётного. Капоты, радиаторы, сопряжения, бронекоробка, подвески. Всё это надо продувать. Без большой трубы ЦАГИ конструктор гадает, а лётчик потом проверяет догадку собственной шкурой.

Сталин слушал, постукивая мундштуком о край пепельницы.

— Малых труб мало?

— Для отдельных решений — хватает. Для такой машины — нет. И это касается не только штурмовика. И-17, скоростные бомбардировщики, капоты моторов, радиаторы, будущие высотные машины. На глазок можно только сарай строить. Скоростной самолёт так не получится.

Сталин поднял глаза.

— Вы любите резкие слова. Почему пошли к Бочарову, а не через наркомат?

— Потому что наркомат пришлет грозную бумагу, ЦАГИ — напишет ответ. Строители попросят уточнить фонды. Москва скажет, что всё распределено. Через месяц мы получим три папки бумаг и ни одного куба бетона. А Бочаров держит московские стройки за горло. Без него труба будет стоять в очереди за метро, Дворцом Советов, набережными, мостами и жильём.

— И вы рэшили очередь изменить.

— Я решил показать, что оборонная испытательная база не должна стоять после декоративных работ.

Сталин слегка прищурился.

— Декоративных?

Слово получилось опаснее, чем следовало. Я сам это понял, едва произнёс.

— Не в смысле ненужных, товарищ Сталин. Но, скажем, тот же Дворец Советов. Он нужен, как символ. Но после того, как мы построим действительно первоочередные объекты. Мы же не в Древнем Египте, пирамиды строить!

Сталин выпустил клуб сизого дыма.

— Значит, Дворец Совэтов вам не нравится!

— Нравится. Красивейший объект, самый лучший. Сразу после труб ЦАГИ.

— Дворец — это не просто дом, — сказал он наконец. — Это знак. Для своих и для чужих. Страна должна видеть, что строит большое.

— Согласен.

— А вы приходите и говорите: подземка и трубы важнее.

— Срочнее, — поправил я. — Не важнее. Срочнее. Дворец должен венчать сильную Москву, а не вытягивать из неё последние жилы. Если город задыхается без транспорта, если оборонные стройки стоят, если ЦАГИ не может дать трубу авиации, то символ получится дорогой, но плохо подкреплённый.

Сталин остановился у карты.

— Бочаров так же думает?

— Бочаров думает, как человек, у которого все требуют бетон и никто не спрашивает, откуда его взять.

— Он ваш человек.

— Был моим харьковским человеком. Теперь он — московский хозяин. Это две разные породы Бочаровых.

Сталин усмехнулся.

— Бочаров даст ЦАГИ бетон?

— Частично. Не всё, что надо, однако достаточно, чтобы критический участок сдвинулся.

— И крышу на даче вам тоже даст?

Вот теперь внутри стало холодно. Прослушивают кабинет Николай Пахомыча. Сто процентов!

— Товарищ Сталин, если считаете неправильным — откажусь.

Сталин смотрел на меня несколько секунд, потом неожиданно хмыкнул.

— Нэ надо. Бумаги по авиации должны быть сухими.

Я промолчал.

Смысл был понятен: знаю. Не только про бетон, но и аро крышу тоже. Про любую мелочь, которая завтра может стать большим делом.

Сталин сел, отодвинул справку по Бочарову.

— Я, собствэнно, вот о чем хотел поговорить: вы на Семнадцатом съезде стали кандидатом в члены ЦК.

Переход был такой резкий, что я сначала не понял, куда он ведёт.

— Так точно.

— Ждать Восемнадцатого долго. Работа у вас уже не кандидатская. Специнспекция. Особая комиссия. Армия. Моторы. Авиация. Теперь Москва и бетон. Нельзя давать человеку работу члена ЦК и оставлять его с правами кандидата.

— Надо будет перевести вас в члены Центрального Комитета. Оформим как положено. Ждать съезда не будем.

Он сказал это почти буднично, но меня охватила волна радости, сами собой расправились плечи.

— Это большая честь, товарищ Сталин.

Большая честь. И большой прицел на спине.

Кандидат в члены ЦК ещё мог иногда притворяться полезным специалистом при вожде. Член ЦК становился политической фигурой. А политических фигур в нашей стране сначала поднимали повыше, чтобы потом всем было видно, как они падают.

Но отказаться было невозможно, да и глупо. Новый статус давал рычаги. Наркоматы, парторганизации, директора заводов, военные управления — все они гораздо лучше понимали печать ЦК, чем умные доводы.

Просто за каждый рычаг приходилось платить.

Сталин, кажется, прочёл часть мыслей по лицу.

— Не радуетесь.

— Думаю, как соответствовать.

— Я за вас ужэ подумал. Вот, возьмите!

И протянул мне красную папку. На ней не было ни самолётов, ни метро. Только сухая надпись: Конституция.

— И ещё одно дело. Новая Конституция. Вам надо включиться. Страна изменилась. Классы изменились. Надо закрепить победы социализма. Надо дать миру понятный текст. Враги говорят, что у нас диктатура без прав. Мы покажем права. Они говорят, что рабочие и крестьяне у нас ничего не решают. Мы покажем советскую демократию! Народ должен понять, враг — подавиться.

— Что именно требуется от меня?

— Предложения по образованию, науке и технике. Ну и оборона.

Я посмотрел на папку.

Конституция тридцать шестого года.

В моей памяти она стояла странным памятником. Самая демократическая бумага в самой недемократической реальности. Витрина, отполированная до блеска, за которой шли аресты, страх, показательные процессы и аппаратная мясорубка. Я мог сколько угодно знать будущее, но сказать это вслух было нельзя. Да и не в этом была задача.

Меня только что повысили и тут же отправили красить фасад.

Но иногда в фасад можно заложить арматуру.