Утро следующего дня я встретил прямым нарушением заветов доктора Преображенского: за чтением советских газет. Новости были так себе. Итальянцы приближались к Аддис-Абебе. Европейская армия перемалывала плохо вооружённую армию африканской страны авиацией, горной артиллерией, нормальным снабжением и химией. Всё это подавалось как далёкая колониальная история. Мол, где мы, а где горы Негуса.

А зря.

Абиссиния была проверкой на безнаказанность. Муссолини выяснял, что можно делать у всех на глазах. Лига Наций — проверяла, насколько долго можно «грозно молчать». Англичане с французами проверяли, можно ли одновременно осуждать фашистов и ни в чем не мешать им.

Ответ получался скверный.

Можно.

Перевернул страницу. Тут и того не легче: Испания.

Народный фронт победил на выборах, левые получили большинство в Кортесах. Социалист Асанья формировал правительство, объявлялась амнистия, республиканцы говорили о продолжении реформ. Правые — клерикалы, монархисты, генералы, владельцы земли — вся привычная компания людей, которые очень любят порядок, пока он стоит у них на страже, — разумеется, бились в падучей.

Ну что же, все идет по плану. Через несколько месяцев у нас будет «Над всей Испанией безоблачное небо» и вот это вот все. Без вариантов! Если в одной стране одновременно есть расколотая армия, вооружённые партии, слабое правительство, испуганные собственники, обозленные бедняки и соседи-фашисты, которым нужен полигон, — это уже не политика, а заложенная мина.

Испания станет школой будущей войны. Испания могла стать нашей школой.

Но школу легко превратить в показуху. Отправить туда храбрецов, получить красивые реляции, героические портреты и гору бесполезных баек. А потом в сорок первом удивляться, почему немцы нас сбивают, как сидячих.

Пора мне уже этим заняться.

На этйо мысли вдруг зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Брежнев.

— Леонид Ильич? Яковлев. Удобно говорить?

Голос у Александра Сергеевича был бодрый, но какой-то принужденный. Так говорят люди, которые уже придумали просьбу и теперь подбирают безопасный заход.

— Говорите.

— Тут недавно мне позвонили из НИИ ВВС. К ним переводится очень перспективный лётчик с Дальнего Востока. Просят посмотреть: может, взять его в качестве лётчика-испытателя. Для И-17 и других новых машин.

— Чкалов?

— Валерий Павлович занят подготовкой к рекордному перелёту, — быстро сказал Яковлев. — И, откровенно говоря, не всегда удобен для методичной доводки. Чкалов, конечно, машину чувствует гениально, но замечания иногда формулирует так, что их можно печатать только в закрытом приложении с матом.

— Ну хорошо. Мы уж об этом говорили, я согласен. Фамилия?

— Серов. Анатолий Константинович.

В голове тут же возникло воспоминание. Серов… кажется, тоже знаменитый летчик. Прославится как раз в Испании, как истребитель. Не газетная пустышка: толковый, боевой. Человек, который умел не только лезть в небо, но и понимать, что там происходит.

Я посмотрел на раскрытую страницу с Испанией.

Вот же, сука, как всё складывается!

— Откуда именно? — спросил я.

— С Дальнего Востока. Учился, служил, сейчас переводится в НИИ ВВС. Отзывы хорошие. Дисциплинирован, летает уверенно. Без чкаловской славы и фанфаронства, зато, говорят, голова холодная.

— А вам он зачем?

Яковлев помолчал.

— Мы продолжаем доработку И-17. Машина скоростная, есть свои нюансы. Нам нужен человек, который не будет только давить ручку и потом рассказывать, что «ласточка поёт». Мне нужны нормальные замечания. Управление, обзор, посадка, пикирование, мотор, приборы. Что плохо — сказать сразу, пока не убились.

— Разумно.

— Я подумал, что без вашего одобрения лучше не трогать. НИИ ВВС тоже не хочет отпускать перспективного лётчика просто так.

Конечно, не хочет. В нашей стране перспективного человека все хотели держать у себя, желательно в шкафу, под инвентарным номером. А потом удивлялись, почему он не растёт.

Я снова посмотрел на газетную Испанию.

— Александр Сергеевич, — сказал я, — зовите его.

— На испытания?

— Для начала — на разговор. Приведите его ко мне. Хочу понять, что у него в голове. Если это тот Серов, которого стоит брать, одного И-17 ему будет мало.

В трубке повисла короткая пауза.

— Вы имеете в виду тактическую работу?

— И её тоже.

— Когда?

— Завтра. Чем раньше, тем лучше.

— Сделаю.

— И подготовьте по И-17 краткую сводку: что уже выявлено, что боитесь проверять, где нужен не артист, а методичный убийца самолётных недостатков.

— Методичный убийца недостатков, — повторил Яковлев. — Записал.

— В приказ так не пишите.

— Разумеется.

Я положил трубку. Если Серов действительно был тем самым Серовым, его надо было брать сразу. Если Испания неизбежна, туда нельзя будет отправлять одних героев: нужны люди, которые вернутся не только с медалями и шрамами, но и с новыми методами войны. Скорость. Вертикаль. Пара. Радио. Удар и отход. Дисциплина ведомого. Все, что определит облик будущей воздушно войны.

Подумав, решил заодно вызвать и Поликарпова. Пора было добивать (в хорошем смысле) тяжелый штурмовик для ВВС РККА.

* * *

На следующий день мне сообщили, что прибыл Серов Анатолий Константинович.

Красивый молодой военный в синей летной форме вошёл, остановился у стола и чётко отдал честь.

— Товарищ армейский комиссар 2 ранга. Старший лейтенант Серов по вашему приказанию прибыл!

С первого взгляда кандитат в шеф-пилоты Яковлева производил хорошее впечатлеине. Голос спокойный, форма сидит без столичного лоска, но подтянуто. Лицо собранное, взгляд внимательный. Не чкаловская разухабистость и вольница, не газетная улыбка героя, и никакого желания сразу понравиться начальству.

Хороший признак. Люди, которые слишком быстро нравятся, часто потом слишком дорого обходятся.

— Садитесь, товарищ Серов, — сказал я. — Разговор будет не для коридора.

Серов Держался скованно. Понятно. Еще вчера — Дальний Восток, академия, НИИ ВВС. Сегодня — кабинет кандидата в члены ЦК, Специнспекция, особая комиссия, Яковлев рядом, и неизвестно, то ли тебя хотят повысить, то ли что…

— Александр Сергеевич говорит, что вы подходите для испытаний И-17, — начал я.

Серов посмотрел на Яковлева, потом снова на меня.

— Если командование сочтёт возможным, готов.

Уставной ответ. Надёжный, сухой, бесполезный.

— Готовы умирать за Родину все, — сказал я. — Меня интересует, готовы ли вы досконально все изучить и написать после полёта правду.

Серов недоуменно моргнул.

— Правду, товарищ Брежнев?

— Да. Не «машина в целом хорошая, отдельные недостатки устранимы». Не «лётчик освоился». Не «в процессе испытаний выявлены особенности». А честно: на такой скорости ручка тяжёлая, обзор плохой, мотор дурит, при посадке машина норовит убить, стрелять неудобно, радиостанция мешает, приборы читаются плохо. Сможете?

Серов ответил не сразу.

— Смогу, товарищ Брежнев. Если от меня требуется испытательная работа, а не одобрение заранее принятого решения.

— Прекрасно. Тогда проверим вашу теоретическую базу. Что важнее для истребителя: скорость или манёвр?

Он замер на долю секунды. Вопрос был с подвохом, и он это понял.

— Зависит от характера боя.

— Не годится. Это ответ для экзаменатора, чтобы он не придрался. Представьте: ваш самолёт быстрее противника, но хуже крутится в горизонтали. Что делаете?

Серов впервые позволил себе посмотреть прямо, без уставной шторки.

— Не лезу в горизонтальную карусель.

— Почему?

— Потеряю своё преимущество. Если у меня скорость, я выбираю момент атаки. Захожу с превышения, удар, выход. Потом снова набор. Не висеть у него на хвосте до потери скорости.

— А если хочется добить?

— Хочется — не значит надо. Если закрутился в виражах и потерял скорость, — сам стал целью.

Я откинулся на спинку кресла.

— Уже лучше. Пара или одиночка?

— Пара.

— Почему не звено?

— Звено тоже нужно. Но пара — основа. Ведущий атакует, ведомый прикрывает. Если ведомый просто летит хвостом и любуется, это не пара, а похоронная процессия.

— А тройка, как сейчас летают?

— Тяжеловато выдержать такое построение.

— Радио нужно? — спросил я.

— Нужно.

— Многие считают, что в истребителе оно лишнее. Вес, помехи, ломается, пилот и так все видит…

Серов сдержался, но по лицу было видно, что вопрос ему не нравится.

— Пилот видит только то, что успел заметить. В бою это мало. Без радио ведущий машет крыльями, ведомый угадывает, командир эскадрильи чуть ли не молится, чтобы его поняли. Для парада можно и флажками. В бою — нет.

Хорошо.

— А если радиостанция тяжёлая, капризная и половину времени шипит?

— Значит, надо делать лучше. Но отказываться нельзя. Иначе каждый лётчик воюет в собственной голове.

Я сделал пометку на листе: понимает важность радиосвязи.

— Теперь другое. Представьте, где-нибудь в Европе начинается война. Не большая, официальная, с красивыми декларациями. Добровольцы, старые самолёты, новые самолёты, плохая связь, разные школы, политические начальники над душой. Что должен привезти оттуда хороший лётчик?

Серов уже не стал отвечать сразу. Подумал. И это было лучше любого мгновенного рапорта.

— Опыт, — наконец, сказал он.

— Слишком широко берете!

— Тогда так. Не только сколько сбил — это последнее, чем можно гордиться. Надо привезти: как действует противник, как атакует, как выходит из боя, на каких высотах работает, как держит строй. Что происходит с машиной после повреждений. Как ведёт себя новичок в первом бою. Где теряют ведомых. Какие манёвры проходят на деле, а какие хороши только на занятиях…

Он помолчал, потом добавил уже увереннее:

— И писать надо сразу. После боя. Пока не успел приврать самому себе.

Тут я посмотрел на него с особым интересом.

— А вы привираете себе после полёта, товарищ Серов?

— Все привирают, Леонид Ильич. Кто-то от страха, кто-то от гордости. Поэтому лучше сначала записать приборы, высоту, скорость, режим, поведение машины. А потом уже рассказывать, как ты красиво воевал.

Я отметил ещё: не романтик.

— А что должен писать после полёта летчик-испытатель? — спросил я.

— Что делал. Что ожидал, и что машина сделала вместо этого. Что повторить. Что запретить. Что проверить другому лётчику. И где я сам мог ошибиться.

Вопросов у меня больше не было. Красивый юноша, а при этом — вдумчивый. Редкий случай!

— По И-17 задача такая, — сказал я. — Вы подключаетесь к испытаниям армейского варианта, с вооружением и рацией. Никаких «показать удаль»! После каждого полёта — письменный разбор. Управление на больших скоростях, пикирование. Выход из пике, отрицательная перегрузка, обзор, посадка, вооружение, радио.

Серов кивнул.

— Понял.

— Если машина плоха, вы скажете это Яковлеву в лицо. Если Яковлев начнёт обижаться, скажете мне. Если вы ошиблись — напишете, что ошиблись. Мне нужны не красивые доклады, а правда.

Затем я взял газету, лежавшую на краю стола, и повернул её так, чтобы была видна заметка об Испании.

— Теперь второе. Международная обстановка ухудшается, — сказал я. — Абиссиния, Рейнская область… Где-то обязательно вспыхнет так, что туда поедут добровольцы, советники, специалисты. Может, завтра. Может, через несколько месяцев. И если наши лётчики окажутся в такой войне, там понадобятся не одни герои.

— А кто будет нужен? — спросил Серов.

— Люди, которые умеют воевать и думать одновременно. И привезти назад не только ордена и шрамы, но и новую тактику.

Серов посмотрел на газетный заголовок.

— Испания?

— Как я уже сказал: где-то в Европе.

— Понял.

Не знаю, что именно он понял, но лишних вопросов задавать не стал. Ещё один плюс.

— Что, по-вашему, надо менять в нашей истребительной подготовке? — спросил я.

Теперь он уже не прятался за осторожность.

— Меньше одиночного геройства. Больше командной работы. Ведомый должен прикрывать, а не просто держаться рядом. Больше работы на вертикали. Сейчас многие любят горизонтальный вираж: красиво, понятно, начальству видно. Но если противник быстрее, он сам решит, входить в этот вираж или нет.

— Ещё.

— Радиосвязь. Не как игрушка, а как часть боя. Командир должен управлять, а не надеяться, что его поняли по покачиванию крыла. Тщательная стрелковая подготовка, стрельба с короткой дистанции. Многие палят рано, потому что страшно сближаться.

— Это вы по себе знаете?

Серов не обиделся.

— Страшно всем. Просто одни потом учатся, а другие делают вид, что так и было задумано.

— Значит, так, — подвёл я итог. — Включаем вас в испытательную программу И-17 через НИИ ВВС и Особую комиссию. Формально — как лётчика для специальных испытаний. Александр Сергеевич даёт машину, программу и доступ к материалам. Но все замечания идут не только в КБ, но и ко мне.

Серов хотел что-то сказать, но передумал.

— Далее, — продолжил я. — Подготовьте записку: что нужно современному истребителю и современному лётчику. Пара, звено, вертикаль, связь, атака, отход, ведомый, отчёт после боя. Через неделю — первый черновик.

Серов выпрямился.

— Так точно.

— Не «так точно». Это не караульная служба. Думаете — пишете. Спорите — обосновываете. Не знаете — так и пишете: не знаю, надо проверить.

— Понял.

— И ещё. Если международная обстановка потребует отправки наших людей за рубеж, туда пойдут не только самые храбрые. Но и те, кто умеет вернуться с пользой для страны. Вы меня поняли?

Серов пристально посмотрел на меня своими светло-голубыми пронзительными глазами.

— Понял, Леонид Ильич.

— Хорошо. Можете идти!

У двери он остановился.

— Разрешите вопрос, Леонид Ильич?

— Спрашивайте.

— Вы правда считаете, что скоро будет где проверять всё это?

Я посмотрел на газету.

Испания ещё спорила о министрах, амнистиях и парламентских мандатах. Правые ещё не подняли мятеж, левые — ещё верили, что выигранные выборы означают выигранную страну. Но я-то знал, чем все кончится.

— Я считаю, товарищ Серов, что лучше быть готовым до того, как об этом напишут в «Правде».

Он коротко кивнул.

— Понял.

Стоило ему уйти, как в кабинет заглянул Дмитрий Федорович.

— Леонид Ильич, там к вам товарищ Поликарпов.

— Зови. И сам заходи, обсудим, как у нас дела.

Устинов исчез. Через полминуты вернувшись с Николаем Николаевичем.

Завязался разговор. Дела у Поликарпова шли неплохо: штурмовик прошел первые испытания. Я осмотрел протоколы. В глаза сразу бросились как прекрасные показатели бомбовой нагрузки (в перегруз — до 2-х тонн) так и крайне скверные скоростные характеристики.

— Что с горизонтальной скоростью полета? Сколько недобрали?

Поликарпов положил на стол лист с результатами облёта так, будто это была не бумага, а больной зуб, который он, наконец, решился показать врачу.

— Достаточно, чтобы неприятность нельзя было списать на прибор, погоду и настроение лётчика.

Устинов, сидевший сбоку с блокнотом, перестал крутить карандаш.

— В цифрах, Николай Николаевич.

Поликарпов коротко глянул на него.

— По расчёту ждали больше. Получили меньше примерно на три десятка километров в час. На отдельных режимах — хуже. Триста сорок- триста пятьдесят. И больше — никак.

Плохо!

Штурмовик Поликарпова, конечно, и не должен был ставить рекорды скорости. Два лобастых «Райт-Циклона», броня, вооружение, запас прочности, нормальная живучесть, возможность тащить бомбы и работать у земли — всё это не делало машину воздушной борзой. Я прекрасно понимал цену схемы. Двухдвигательный штурмовик, еще и с моторами воздушного охлаждения — это не истребитель, а летающий утюг моторами.

Но все равно, показатели были слишком малы. С такими скоростями их, чего доброго, начнут сбивать на острых курсах, а сопровождение наших скоростных истребителей будет крайне затруднено.

— Ну а как облёт в целом? — спросил я.

Поликарпов вздохнул.

— Машина летает, управляемость приемлемая. На взлёте тяжеловата, но без сюрпризов. Посадка нормальная. Полет на одном моторе возможен, вибрации — в пределах терпимого. Вооружение доводим, получили первые образцы пушки ШВАК. Главная проблема — скорость.

— Моторы?

— 'Райт-Циклоны дают приемлемую тягу. Не идеально, но жаловаться на них сейчас было бы нечестно.

— Винты?

— Регулируемого шага. Подбор ещё будем уточнять. Но винтом тридцать километров не выцарапаешь!

Устинов сделал пометку.

— Масса?

— Выросла, — признал Поликарпов. — Броня бесплатной не бывает. Вооружение тоже. Но рост массы учтён. В опытной машине всегда вылезает лишнее. Однако здесь не только масса…

— Ну что же. Давайте попробуем поработать с аэродинамикой. Показывайте подозреваемых! — сказал я.

Поликарпов сразу заметно оживился. Конструктору всегда легче говорить, когда перед ним не чиновник с «давай-давай», а инженер.

— Первое — капоты моторов. Мы их обжали насколько могли, но поток вокруг мотогондол ведёт себя не так чисто, как хотелось бы. Второе — маслорадиаторы. Их пришлось ставить с оглядкой на живучесть и обслуживание, а не только на лобовое сопротивление. Третье — сопряжение крыла с фюзеляжем. Вот здесь, — он ткнул карандашом, — может быть сильная турбулентность потока.

— Бронекоробка?

— Разумеется. Она хороша для лётчика, но аэродинамика её не любит. Четвёртое — подвески и узлы вооружения. Пятое — фонарь и гаргрот. Все стекла — прямые, вдь это прозрачная броня, она гнутой не бывает. Ну и качество внешней поверхности!

Устинов хмыкнул.

— Воздух у нас пока недостаточно политически воспитан.

— Воздух, Дмитрий Фёдорович, вообще форменный контрреволюционер, — сухо сказал Поликарпов. — И особенно на скорости.

Становилось понятно — дело обстоит примерно так же, как и у проекта И-17.

— Тридцать километров могут сидеть в сумме. Пять здесь, десять там, ещё семь на радиаторе, ещё сколько-то на подвесках.

— Именно, — сказал Поликарпов. — И если бы у нас была нормальная продувка, я бы сейчас говорил не «может быть», а «вот здесь плохо, вот это убрать, вот это оставить». А так мы занимаемся гаданием с карандашом.

Вот теперь стало по-настоящему неприятно.

— В трубе весь самолет продували?

Поликарпов невесело усмехнулся.

— В какой, Леонид Ильич? В той, которая должна была быть построена? Или в той, которая хорошо смотрится в отчётах?

Устинов поднял голову.

— Большая труба ЦАГИ?

— Она самая. Малая труба кое-что даёт. Но для такой машины этого мало. Штурмовик тяжёлый, с бронёй, радиаторами, мотогондолами, подвесками. Маленькая модель не отвечает на все вопросы. Она только подсказывает, где смотреть. А искать потом приходится лётчику собственной шкурой.

Вот значит как.

— Дмитрий Федорович, а что со стройкой комплекса труб ЦАГИ?

Поликарпов развёл руками.

— То, что и всегда! Должны. Обещают, согласовывают, жалуются на нехватку бетона, арматуры, оборудования, людей, электрики. То одно, то другое! ЦАГИ пишет бумаги, строители пишут бумаги, Москва пишет бумаги. Бумаги уже можно продувать вместо модели — настолько их много.

— По срокам насколько срыв?

— Достаточно, чтобы новые машины опять доводились по старой методе: выпустили в небо, посмотрели, кто вернулся, внесли поправки.

Поликарпов сказал это ровно. Но на донце слов я услышал сдерживаемую злость.

Нда… Нам с Яковлевым еще повезло с И-17 — смогли продуть в американской трубе. А вот у Поликарпова такой возможности не было.

— Николай Николаевич, — сказал я, — штурмовик закрывать никто не собирается.

Он посмотрел настороженно.

— Я не за себя боюсь, а за дело, Леонид Ильич. Нам нужна такая машина. Войскам нужен самолёт, который может висеть над передним краем, бить по батарее, по колонне, по переправе. И возвращаться, даже если по нему стреляли не только из винтовок. Но если скорость будет ниже допустимого, его начнут снимать даже старые истребители.

— Не надо делать из штурмовика истребитель, — сказал я. — Но летающий сарай мне тоже не нужен.

— Вот поэтому мне нужна труба.

Устинов аккуратно вставил:

— И сколько, по-вашему, даст продувка? Сразу вернёт тридцать километров?

Поликарпов повернулся к нему.

— Нет. Труба сама скорость не даёт — она лишь показывает, где мы её потеряли. А дальше уже работа: капоты, радиаторы, зализы, подвески, щели, поверхность. Может, вернём пятнадцать. Может, двадцать. Может, выясним, что надо перекомпоновывать узел. Но без продувки мы даже не знаем, где копать.

— То есть сейчас вы ищете в темноте, — сказал Устинов.

— Именно.

Я снова посмотрел на схему двухмоторной машины.

Инновационная двухбалочная схема, обещавшая отменную защиту задней полусферы, подкинула проблему: нужно было тщательнее обычного отработать аэродинамику. А у нас трубы нет.

— Давайте так, — сказал я. — Первое. Штурмовик продолжаете: никаких истерик и похорон. Второе. Готовите список аэродинамических проблем и возможности их решения по каждому пункту: что можно проверить в малой трубе, что — проверить натурно, ну и — что потребует большой трубы.

Поликарпов кивнул.

— Сделаю.

— Третье. Отдельно программа срочного снижения сопротивления. Капоты, радиаторы, сопряжения, подвески, поверхность. Но броню без отдельного решения не режете.

— Я и не собирался.

— Знаю. Но бумага должна это сказать. Иначе найдётся умник, который предложит снять броню и объявить победу над сопротивлением.

Устинов записал:

— Броню не трогать без решения комиссии.

— Четвёртое, — продолжил я. — Нужны данные по ЦАГИ. Кто ведет стройку, чего не хватает, какие сроки сорваны, сколько бетона, сколько арматуры, какое оборудование, кто конкретно отвечает. Не общие слова «строительство задерживается», а фамилии и цифры.

Устинов поднял взгляд.

— Москва?

— Москва.

Поликарпов устало сказал:

— Там сейчас всё Москва. Метро, Дворец Советов, улицы, жильё, набережные. До трубы в подмосковном городке у них руки в последнюю очередь доходят.

— Значит, пойдём к тому, у кого две руки и вся Москва на шее.

Устинов понял раньше Поликарпова.

— Бочаров?

Я кивнул.

— Позвони, запиши меня на прием к Николаю Пахомовичу. Надо разобраться, что у них там не выходит. А вы, товарищ Поликарпов, можете быть свободны!

Но у авиаконструктора, кажется, был ко мне еще один вопрос.

— Товарищ Брежнев. У военных, как я знаю, появилось требование на постройку ового самолета- истребителя танков…

— Знаю. Но давайте все же доведем до ума штурмовик!

— Да, я понимаю. Но если можно, я бы представил вам первые наброски…

— Хорошо. Наброски давайте. Но штурмовик — в первую очередь!