В Испанию мы улетали с Ходынки

Пассажирский «Фоккер» немецкой компании «Дерлюфт», задрав нос, уныло стоял на поле, будто устал ещё до взлёта. К двери приставили короткую стремянку для пассажиров, а носильщики принимали чемоданы и швыряли их в брюхо машины без всякого почтения к дипломатическим паспортам, государственным тайнам и хрупкости человеческого имущества.

— На этом летим? — спросил Рыбалко.

— Видно, на этом.

— До Парижа?

— До Берлина через Каунас.

Павел Семёнович обошёл машину, постучал согнутым пальцем по перкалевой обшивке и сокрушенно покачал головой.

— Хорошо, что я не завтракал!

В салоне помещалось десять кресел, между ними — узкий проход, низкий потолок. Двигатель запустили, по корпусу пошла мелкая дрожь, стёкла задребезжали, и наш разговор сразу превратился в упражнение по чтению губ.

Эх, как же нужен ДС-3! В пассажирской авиации у нас до сих пор одно старье. Здесь же чемоданы кидали руками, пассажиры сидели скрючившись, все тряслось, а моторы ревели так, будто самолёт волок невесть какой груз.

Рыбалко занял место у окна, я сел за ним и только тогда разглядел двух мужчин в штатском через проход. Хоть товарищи были в гражданском, я срауз понял что костюмы и шляпы дляч них — совершенно непривычная форма одежды.

Один из них показался мне смутно знаком. Где-то я его видел… то ли на белорусских манёврах, то ли на совещании по механизированным частям.

Он сам решил загадку.

— Леонид Ильич?

Я приподнялся, насколько позволял потолок.

— Мы знакомы?

— Мерецков. Встречались под Бобруйском!

Теперь вспомнил — действительно, видел его там. Спутник представился Николаем Николаевичем Вороновым.

После рукопожатий выяснилось, что летим мы одним маршрутом и в одну страну, хотя числимся по разным линиям и приказы получили в разных кабинетах.

— Хорошо у нас поставлена секретность, — перекрывая гул, прокричал Рыбалко. — Каждый уверен, что едет один, пока не сядет в самолёт.

Машина оторвалась от земли. Москва качнулась, медленно ушла вбок и спряталась под облаком.

До Великих Лук говорили мало. Мотор не располагал к беседе, а болтанка быстро объяснила каждому, зачем к спинке кресла пришит бумажный пакет. После пограничной проверки полетели дальше. В Каунасе пассажиров выпустили в буфет, пока заправляли баки. На стойке лежали апельсины, виноград, связка бананов. Мерецков долго их разглядывал, потом взял один и вернулся к столу.

— Как его едят?

— С кожуры не советую.

Он надрезал банан ножом, попробовал, подумал.

— Так себе. Мыло с сахаром.

Постепенно привыкнув к воздушным ямам и шуму, мы разговорились. Воронов ехал в Испанию разбираться с артиллерией. Мерецкову предстояло смотреть штабы и лепить регулярные части из колонн народной милиции. Рыбалко ехал со мною, но вообще я собирался сосватать его военным советником к танкистам. Сам я планировал вплотную пройтись по авиации и курировать испытания в боевых условиях новейшей техники. Но подробно распространяться о своих полномочиях не стал: все-таки секретность. Сказал только, что отвечаю за поставки, новую технику, связь и взаимодействие родов войск.

— То есть за всё, что обычно не работает одновременно, — подытожил Воронов.

— За это самое. Оно и есть самое трудное.

— А вот когда я был в Италии… — начал Воронов, и мы навострили уши.

Оказалось, в Италии он успел побывать дважды, в 32 и 33 годах, в качестве наблюдателя на маневрах. Итальянцы удивили его числом радиостанций и скоростью работы штаба.

— Очень у них все оперативно поставлено. Приказ ещё писался, а короткие распоряжения уже уходили в части. Адъютанты работали разом, карту заполняли рядом с командиром, бумаги множили без хождений по кабинетам. — пояснил Николай Николаевич.

— Полезно, — признал Мерецков. — У нас иной штаб сутки рожает приказ. Пока суть да дело, противник и позицию сменит.

— Скорость принятия решений у них отменная, — продолжал Воронов, — а качество матчасти похуже. Артиллерия старьё, исходные данные считают медленно. Один офицер так наврал на планшете, что батарея при настоящей стрельбе положила бы снаряды в свой же полк. А показное форсирование реки кончилось тем, что понтоны унесло течением.

— Значит, быстро отдали неправильный приказ, — сказал Рыбалко.

— Именно.

Мерецков покачал головой:

— Плохое орудие заменить можно. Штаб, который шевелится только после третьей печати, заменить труднее.

— Мы с Павлом Семёновичем постоянно об этом думаем: — пояснил я. — О том что надо увеличивать скорость принятия решения на открытие огня.

— Это интересно. И к чему же вы пришли? — встрепенулся Воронов

— Нужна самостоятельность внизу. Старший ставит цель и рамки, младший — выбирает способ исполнения. Может даже не исполнять приказ, если обстановка поменялась.

Мерецков хмыкнул.

— Это идет в разрез со всеми уставами и армейскими правилами!

— Вы, верно, удивитесь, но немцы сейчас внедряют нечто подобное. Если не давать младшим командирам самостоятельности — как они вырастут в старших?

— Ну а в разрезе артиллерии что это означает? — не отступал Николай Николаевич.

— Полномочия на открытии огня должны иметься и у самых младших полевых командиров. Если комроты видит что у него двигаются действительно крупные силы он имеет право немедленно, минуя вышестоящие штабы связаться с артиллеристами и запросить артиллерийскую поддержку.

— Ну это вы хватили! Если артиллерией будут командовать все кому не лень — никаких снарядов не напасёшься!

— Не все. Младшим командирам надо пройти отдельное обучение на курсах артиллерийских наводчиков. Одним из предметов будет правильное определение приоритетности целей — чтобы общевойсковые командиры не вызывали зря огонь и не тратили боеприпасов на избушки лесника. Кто сдаст такой экзамен — тому дадут рацию с частотами позволяющими связаться с артиллеристами и код-допуск на вызов артналета. Кто не сдаст — тому не дадут.

Эта идея пришла мне в голову, ещё когда я бывал на фронтах на Донбассе. Там от скорости принятия решения на открытие огня зависело очень многое. Конечно сейчас в 1936 году мы не могли дать бойцам беспилотники с хорошими видеокамерами и программой определения координат цели, — не было технической возможности — зато могли хотя бы организационными методами повысить быстродействие нашей артиллерии.

Командирам моя идея понравилась. Воронов сразу загорелся:

— А давайте проверим вашу мысль на практике, в боях!

— Разумеется, проверим. Для этого я туда и еду! я

Мерецков помолчал.

— Испания для этого не подойдёт. Там, говорят, каждый второй уже мнит себя великим стратегом.

— Вот и разберёмся, как это работает в самых суровых условиях. Как говорят классики марксизма, практика — критерий истины. Кстати, это что там впереди? Берлин?

Действительно мы подлетали к столице нацистской Германии. Облака разошлись, и город ровными кварталами раскинулся под нами внизу. Поезда входили на станции точно по минутам. Автомобили катили по размеченным улицам. Заводские трубы дымили деловито, без всякой торжественности.

Вскоре мы приземлились в нарядном аэропорту Темпельгоф. Олимпиаду закрыли больше месяца назад, но следы праздника ещё держались: временные павильоны на площадях, флаги на фасадах. На летном поле полотнища со свастикой перемежались с олимпийскими флагами.

Тут нас пригласили в ресторан. Багаж укатили, и Рыбалко проводил тележку взглядом, пока она не скрылась за дверью.

— Поздно, — сказал Мерецков. — Захотят досмотреть — досмотрят.

Он повёл подбородком в сторону женщины в сером дорожном костюме. Я приметил её ещё в Каунасе. Теперь она сидела у стены с чашкой кофе и слишком часто косилась в нашу сторону.

— Немцы? — спросил Рыбалко.

— Для немецкой службы грубовато работает, — сказал я. — Или хочет, чтобы мы её видели.

За соседними столами сидели офицеры, лётчики, хорошо одетые штатские. Пахло кофе, жареным мясом, дорогим табаком. Немецкий пилот показывал соседу рукой крутое пике.

Воронов проследил за его ладонью.

— Через месяц, глядишь, будет бомбить Мадрид.

— А через пять лет — Великие Луки, — в тон ему ответил я.

Никто не ответил.

Женщина в сером поднялась в тот же «юнкерс» — через ряд от нас, к окну. Трёхмоторная машина разбежалась по бетону. Под крылом остался освещённый, вычищенный Берлин. Впереди был Париж, а за ним — Испания, где каждый командир считал себя свободным, а понятия «приказ» порой не было вовсе.

* * *

Париж встретил нас бескрайним заревом огней.

После Берлина он казался менее опрятным и куда более оживленным. Гудели клаксоны, толкались прохожие, вывески спорили друг с другом, кафе выплёскивали столики прямо на тротуар. Ле-Бурже сиял, будто рядом и не было страны, где города уже учились гасить окна.

Недолго вам осталось, ребята…

У трапа нас ждали люди из посольства. Женщина в сером подошла к одному из них, отдала папку и что-то коротко сказала по-русски.

Мерецков остановился.

— Так это ваша?

— Наша, — ответил посольский. — Отвечала за ваш благополучный проезд через Германию.

— Могли бы предупредить.

— Тогда вы стали бы ей помогать. И сразу бы провалились.

В посольстве нам выдали новые бумаги, адреса связи, короткие инструкции на случай задержания. Испанской визы в Москве взять было негде: отношения с республикой только-только восстановили, посольство в Москве ещё не развернули. Отметки в паспорта поставили здесь, а в карман каждому сунули листок с именем, под которым следовало представляться посторонним.

Мои полномочия лежали в отдельном пакете. Французским чиновникам его нельзя было показывать ни при каких Обстоятельствах.

Само собой, мы сразу купили газеты. Французского я не знал, обошёлся английскими и американскими листками, что выходили в Париже — Лондон пайпер, Париж геральд трибьюн.

Сводка по Испании выглядела как лоскутное одеяло. Правительство уверяло, что держит положение в руках, но обе Газеты в Редакционных колонках в один голос пророчили скорое падение Мадрида.

Из прочитанного я понял что в Испании действительно царит бардак. Коммунисты требовали оружия и единого командования. Анархисты требовали оружия и отсутствия командования. Столицу уже готовили к обороне, хотя фронт стоял далеко. Самолёты франкистов время от времени приходили к городу — бросали бомбы, бросали листовки. Сейчас силы мятежников уверенно наступали на север, атакуя город Ирун. Стало понятно Мадрид на очереди.

До вылета оставалось несколько часов. Мы вышли купить крепкую обувь, фонари, лекарства и десяток вещей, о которых человек всегда вспоминает уже после того, как уехал из дома.

Мерецков долго вертел в лавке небольшой шёлковый платок.

— Писать домой нельзя, — пояснил он, не глядя на меня. — Пусть хоть по платку поймёт, что жив.

У газетного киоска я задержался. Испанские издания лежали на хорошей бумаге, с чёткими снимками, кое-где с цветной вкладкой. Тут и там изображение героических испанских милицианос перемежались портретами товарища Троцкого

Посольский проследил за моим взглядом.

— Троцкисты.

— Богато живут!

— Да уж. У некоторых партий денег больше, чем сторонников.

— Откуда?

— Вот это все и хотят знать.

До Барселоны шли через юг Франции. Под крылом тянулись зелёные поля, ровные дороги, городки под красной черепицей. Потом земля поднялась, потемнела, пошла складками: мы приближались к горному хребту, отделявшему Испанию от Франции… За хребтами всё переменилось: склоны выгорели, дороги побелели, местность из зеленой стала рыжей. Поначалу внизу мелькали редкие деревни и каменные осыпи, но затем местность стала более живой. Наконец, впереди в закатном солнце засеребрилось море, и я увидел Барселону.

В той жизни я прилетал сюда с чемоданом на колёсиках — отдыхать. Готические переулки, велосипеды, апельсиновые деревья вдоль набережной, официант, приносящий счёт с леденцом на блюдце…

Различия стали видны уже на земле. Тот город и этот стояли на одном месте и были разными планетами.

на домах и на автомобилях висели Красно-чёрные флаги. Тут и там ходили вооружённые рабочие. У одних винтовки болтались без ремней, у других из-за пояса торчали пистолеты рядом с отвёрткой или столовым ножом. Часовой у авиационного склада разговаривал с тремя приятелями и на ворота не смотрел.

Тут же толпилась стайка девушек: все, как одна, в рабочих комбинезонах, с цветами в волосах и с карабинами на плечах. Все обнимались, спорили, кричали и куда-то друг друга звали.

До следующего рейса оставался час. Мы с Рыбалко зашли в кафе у аэродрома. За соседним столом сидели пятеро молодых людей в одинаковых светлых костюмах и чёрных беретах, сидевших как-то нелепо. Перед ними стояло блюдо с рисом, ракушками, кусочками мяса и чем-то усатым.

Один осторожно ткнул ложкой в креветку.

— Ты глянь, Паш, она на меня смотрит!

— Да брось, — возразил сосед. — Она же вареная.

— Такую пакость я есть не стану.

Официант стоял рядом и улыбался, не понимая ни слова.

Парень отодвинул блюдо и объяснил ему по-русски:

— Браток, вот это вот — но пасаран. Не пройдёт оно в нас.

Официант заулыбался ещё шире и поклонился, решив, видно, что его благодарят.

Не выдержав, я рассмеялся. Эти пятеро обернулись.

— Товарищи, паэлья вполне съедобна. И даже вкусная!

— Вы, что ли, пробовали? — недоверчиво спросил первый.

— Много раз.

Познакомились. Пумпур. Копец. Рычагов. Захаров. Ерлыкин. Лётчики. Прибыли сушей на пару недель раньше нас, ждали матчасть.

Ничего себе имена. Молодые, весёлые, ещё никому толком не известные. А в моей памяти за каждым уже тянулись полки, дивизии, воздушные бои, ордена, должности — и даты смерти. Рычагов через несколько лет станет командовать всеми ВВС и погибнет в сорок первом, навсегда оставшись молодым. Копец застрелится вечером двадцать второго июня, узнав, сколько его самолётов сгорело на аэродромах, так и не поднявшись в воздух. Захаров пройдёт эту войну и ту, доберётся до генеральских звёзд. Сейчас они спорили, можно ли считать ракушку мясом, и поправляли береты, сидевшие на них как будёновки.

Подсел к ним, разговорились. Оказалось, кое-кто уже успел поучаствовать в боях на испанских машинах.

— На чём летал? — спросил я у Копеца.

— На «ньюпоре».

— На чём⁈ — Рычагов аж ложку опустил. Я и сам перестал есть.

На «ньюпоре», самолете Первой Мировой, из которого по дряхлости больше ста двадцати не выжмешь, — против «фиатов». С ручным пулемётом против крупного калибра. Да эту фанеру пальцем проткнуть можно!

— Дела-а, — протянул Рычагов.

— Куда направляетесь? — уточнил Рыбалко.

— Пока сами не знаем, — ответил Копец, не отрываясь от еды. — Велено ждать. Будут машины — полетим. Но вернее всего — под Мадрид

— Связь знаете? Радио, наземное наведение, работа с пехотой?

Лётчики переглянулись.

— В воздухе разберёмся.

Наконец им принесли более привычную еду. Паэлья осталась на столе — побеждённая без боя.

Расставшись с летчиками, пошли к нашему самолету. Мы должны были лететь рейсом французской авиакомпании, обслуживавшей маршрут Барселона-Мадрид.

Летели высоко. Под крылом тянулись дороги, станции, мосты, голые холмы. Воронов высматривал позиции для батарей. Мерецков прикидывал направления возможного удара. Рыбалко искал глазами дороги, по которым пройдёт танк. Я смотрел на них: три человека у трёх окон видели три разные войны.

К вечеру впереди показался Мадрид. Часть города уже утонула во тьме. На окраине поднимался дым. Над аэродромом медленно шарили лучи прожекторов. В стороне вспыхнуло несколько разрывов.

Приземлились в сумерках. К трапу подкатил «бьюик», и из него вышел человек в светлом костюме, слишком чистом для этого поля.

— Марсель Розенберг, — представился он и пожал каждому руку. — Полпред СССР. Добро пожаловать!

Марсель Розенберг приехал в Мадрид ещё в конце августа, едва Москва и республика восстановили отношения, и с тех пор, кажется, ни разу толком не спал. Мне он выделил машину с шофёром — «бьюик», едва ли не единственную приличную легковушку в посольском автохозяйстве, — и всю дорогу до гостиницы вводил в обстановку.

— Ситуация сложная, все висит на волоске. Каталония и Баскония требуют автономии, центральное правительство признают только на словах. Местные комитеты делят оружие, формируют свои военные части. Анархисты считают дисциплину контрреволюцией. Поумовцы — это местная троцкистская партия — строят свою власть. Иные группы получают деньги и документы через Париж.

— От кого?

— Пока не знаю. Здесь многие называют себя стихией. Только уж больно хорошо эта стихия снабжена.

Отвернувшись к окну, я стал смотреть, как Мадрид живетвечерней жизнью. У лотков чем-то торговали, в кафе горел приглушённый свет, старик выгуливал собаку. И тут же, поперёк всего этого, зияла воронка — свежая, с рваными краями, обложенная битым кирпичом. Шофёр молча взял левее, объезжая её по тротуару, привычно, как объезжают лужу.

Тут же в памяти всплыли другие картины. Донбасс, весна двадцать второго. Такая же воронка на такой же мирной улице, женщина с сумкой, обходящая её по краю, потому что в магазин всё равно надо, дети всё равно хотят есть, и жизнь не спрашивает разрешения продолжаться рядом со смертью. Такие же блокпосты на дорогах, такие же сцены мирной жизни, перемешанные со следами войны.

Я думал, что оставил это там, в прошлой жизни. Оказалось, нет: вожу с собой.

— Привыкнете, — сказал Розенберг, перехватив мой взгляд. — Здесь все привыкают.

— Ничего-ничего, — очнувшись от воспоминаний, ответил я. _ Мы сейчас в посольство или в испанский штаб?

— В отель. Отдохните с дороги, а уж утром отправляйтесь в штаб. Отель для вас мы подобрали самый лучший, что есть в Мадриде. И, вот еще что: тут у нас все ходят под иностранными псевдонимами. Какой себе выберете?

Вопрос застал меня врасплох. Но, поразмыслив, решил что не стоит заморачиваться из-за такой ерунды как временное имя и выбрал, что первое пришло в голову. Как там называли Сталина во время войны? Иванов? Вот и отлично.

— Джонсон. Давайте так.

— Хорошо. Вот ваш отель. Спокойной ночи, товарищ Джонсон!

* * *

Гостиница «Палас», куда нас привезли, когда-то была рассчитана на состоятельного путешественника. В холле ещё стояли мягкие кресла, висели зеркала в золочёных рамах, ковровая дорожка всходила по широкой лестнице. Только окна заклеили бумажными крестами, за стойкой портье лежала винтовка, а у пальмы в кадке громоздились ящики с радиодеталями. Постояльцев в прежнем смысле здесь не осталось — гостиница была набита военными со всех концов света.

Устав с дороги, я. не раздеваясь, завалился спать. Утром первым делом отправился в посольство. Впрочем, у Розенберга я задержался недолго. Он разложил на столе список фамилий и коротко объяснил, кто есть кто. Генерал Миаха возглавит оборону — осторожный, беспартийный старый служака. Начальник его штаба полковник Рохо — голова, но связан по рукам и ногам нерешительным шефом. Премьер Ларго Кабальеро — левый социалист, самолюбив, упрям, спать ложится по часам; разбудить его труднее, чем сдвинуть линию фронта.

Розенберг представил мне переводчицу — Марию Фортус. Невысокая, спокойная, она прекрасно говорила по-испански и знала местные реалии.

Из посольства я сразу отправился в испанский штаб. На стенах висели старые карты. Телефоны звонили без ответа. По коридорам ходили офицеры, милиционеры и партийные представители. Войти в кабинет без доклада мог всякий, кто говорил достаточно громко и держал в руке бумагу с печатью.

Генерал Хосе Миаха принял нас настороженно. Немолодой, грузный, в круглых очках, за которыми пряталось выражение человека, привыкшего никого не подпускать близко. Кадровый военный в нём чувствовался сразу: он знал старую испанскую армию, служил в Марокко, хорошо представлял, на что способны марокканские части Франко. Но каждое слово он словно взвешивал: не свяжет ли оно его с одной политической силой против другой. Инициативы от него ждать не стоило. Он предпочитал слушать.

Висенте Рохо оказался иного склада. Быстро читал карту, отвечал по существу и сразу показал направления, с которых противник рано или поздно выйдет к городу.

— Фронт ещё далеко, — обронил Миаха.

— Пока далеко, — ответил Рохо.

На карте расходились дороги с юга и юго-запада. Узлы, мосты, окраины, высотки.

Фортус переводила очень хорошо, не прибавляя от себя ни слова, — и разговор шёл так, будто мы обходились без переводчика.

Мерецков заговорил о смешанных бригадах: из милиционных колонн надо лепить части с постоянным штабом, снабжением, резервом. Воронов потребовал свести артиллерию в систему — единый штаб, общие карты, разведка целей, связь с наблюдателями, одни таблицы стрельбы на всех.

Затем мы предложили организовать курсы командиров. Силы Республики быстро растут, прибывают иностранные добровольцы — ими должен кто-то командовать. Кандидатов надо проверять на умение читать карту, поставить задачу, распорядиться резервом, действовать при потере связи, обозначить свои войска, запросить артиллерию.

И, главное — инициативность и желание учиться.

Некоторые идеи вызвали у наших испанских коллег оторопь. Когда я заговорил о вызове по рации артиллерийского огня, у генерала Миахи округлились глаза. Ну а когда речь зашла об авиаподдержке, он окончательно решил, что русские камрадос сбрендили.

— Авиацию каждому батальону не дадут!

— И не надо. Командир должен получить право попросить поддержку. Наводить будет офицер с рацией. Прошёл дополнительный экзамен — наводи сам.

Воронов добавил:

— Допуск — только после практического зачёта. Ошибка на карте кончается пересдачей. Ошибка при настоящем ударе кончается могилой.

Миаха нахмурился.

— Вы создадите особую касту командиров. Это неприемлемо по политическим причинам!

Мы продолжали наседать:

_ Ми лицию надо преобразовывать в регулярную армию. Сейчас у вас командиром становится тот, кого громче поддержала площадь. Мы предлагаем проверить, умеет ли он вести людей в бой! А то при встрече с ветеранами Франко исход боя будет немного предсказуем!

Рохо поддержал нас — быстро, будто ждал этих слов давно.

Сошлись на малом: начнём с нескольких надёжных батальонов. Создадим при советской миссии курсы. Мы даём преподавателей, испанский штаб — людей и полигоны.

В конце разговора Рохо задержал нас у двери.

— Есть ещё одна вещь, — сказал он и вынул из папки сложенный вчетверо листок. — Сегодня нашли в двух батальонах. Вчера такие же раздавали у казарм на другой стороне города.

Бумага плотная, печать чёткая. Заголовок кричал, что советские советники собираются превратить народную армию в послушное орудие Москвы. Ниже требовали не отдавать оружие «старым генералам», не допускать единого командования и выбирать начальников только волей самих бойцов.

— Кто подписал? — спросил Мерецков.

— Комитет революционных солдат, — ответил Рохо. — Такого комитета никто не знает.

Воронов прочитал несколько строк и поморщился:

— Написано ловко. Человек понимает, куда бить.

— И печатают быстро, — добавил Рохо. — Сегодня листовка здесь. Почти такая же пришла из Барселоны. Слова те же, только подпись другая.

Я сложил листок и вернул ему.

— Выясняли, откуда бумага?

— Пытались. Типография будто бы подпольная. Разносчики каждый раз новые. Одного задержали — через час за него пришли сразу три партийных представителя.

Миаха недовольно пошевелился за столом.

— Не стоит превращать каждый клочок бумаги в заговор.

— Один клочок — нет, — ответил Рохо. — Несколько тысяч одинаковых клочков уже требуют объяснения.

Мы договорились вернуться к вопросу о командирских курсах на следующий день и разошлись. До гостиницы ехали молча. Мерецков продолжал просматривать записи Рохо, Воронов что-то чертил на обороте карты, Рыбалко сердито разглядывал колонну грузовиков, застрявшую перед перекрёстком из-за очередного вооружённого патруля.

В гостиничном номере меня ждал Илья Старинов. Он сидел у окна, положив фуражку на колени.

Мы крепко пожали друг другу руки.

— Прекрасно, что нашли меня. Вы-то мне и нужны! Вас сколько приехало?

— Двое.

Я не сразу понял.

— Двое вместе с вами?

— Нет. Я и переводчица. Остальных надо подобрать здесь.

Тут настроение у меня испортилось окончательно.

— Что за…. Я просил группу специалистов! Подрывников, радистов, людей, умеющих работать за линией фронта! А теперь что мы, на подножном корму, получается?

— Я тоже просил, — подтвердил Старинов. — В Москве решили, что сначала надо посмотреть, кому всё это можно поручать здесь. Испанцев много, есть очень толковые товарищи. Можно набрать людей на месте!

— Понятно. Чем вас снабдили?

— Карабины, пистолеты, ручные гранаты. Немного взрывчатки.

— Пистолетов-пулемётов нет?

— Нет.

Скверно. Для диверсионной работы — налёта на штаб, захвата машины или короткой перестрелки у железной дороги — требовалось оружие, которое можно спрятать под плащом и которое за несколько секунд выбрасывает достаточно свинца, чтобы противник не успел опомниться.

— Запрошу из Союза ППД-34, — сказал я. — Сколько смогут дать. Автоматы Фёдорова тоже выгребем со складов. Они, конечно, тяжёлые, патрон неудобный, но для диверсионных групп лучше карабина. Если своих не хватит — найдём старые германские МП-18. Через французов, чехов… кого угодно.

Старинов покачал головой:

— Разные системы, разные патроны. Снабжение проклянёт.

— Снабжение здесь и без нас уже всё прокляло. Сначала дайте людям оружие, потом будем добиваться единообразия. По патронам — к ППД должен подойти выстрел от испанского Маузера.

Старинов кивнул.

— Что со взрывчаткой?

— Динамит.

— Только динамит?

— Увы. Испанцы используют его на шахтах, поэтому достать проще всего.

Это было плохо. Старый динамит капризничал от хранения, жары, ударов. Из него мог выделяться нитроглицерин. Ящики, которые спокойно лежали на складе, после тряски на грузовике превращались в лотерею. Под огнём такая взрывчатка была особенно опасна: попадание пул или сильный удар могли уничтожить группу раньше, чем она доберётся до цели.

— Для первых опытов сойдёт, — сказал Старинов. — Но возить его в тыл, таскать по горам и хранить в тайниках я бы не хотел.

— Запрошу тротил. Шашки, капсюли, детонирующий шнур, взрыватели замедленного действия. Всё, что есть. Пусть лучше снимут часть запасов с инженерных складов, чем мы начнём отправлять людей на железную дорогу с потеющими палками динамита. Ладно, с этим понятно. Скажите, есть ли, кого послать на задание? На фронте уже сейчас работы хватает. Железные дороги, мосты, склады, аэродромы. Наступающие войска тянут снабжение по нескольким дорогам. Если ударить по ним…

— Кем? — перебил Старинов. — Отправить первого храброго анархиста, который умеет зажечь папиросу от костра? Он положит заряд на рельс, воткнёт детонатор зубами и приведёт к нам жандармов.

Он поднялся и подошёл к разложенной на столе карте.

— Леонид Ильич, я уже все продумал. Сначала нам нужна небольшая школа. Отбирать людей не по партийным билетам, а по выдержке, грамотности и способности выполнять приказ, и учить нашему делу. Рбращению со взрывчаткой, наблюдению, маскировке, переходу линии фронта, работе малыми группами. Потом из лучших создавать партизанско-диверсионные отряды.

— Сколько на это уйдет времени?

— Первых можно подготовить за две-три недели. Не мастеров подрывного дела, конечно, но людей, которые хотя бы не подорвутся на собственном заряде.

— Поздно. Франкисты ждать не станут.

— Поэтому часть задач возьму на себя. Проведу несколько выходов с самыми надёжными. Заодно станет понятно, чему здесь надо учить в первую очередь.

С тяжелым сердцем пришлось признать, что он прав. Конечно, я запрошу еще людей, но одобрил ли Москва расширение списка специалистов — большой вопрос.

— Хорошо, организуйте школу Имейте в виду, диверсии, — не единственная наша забота. Сбитых пилотов надо будет вытаскивать. Новую технику, поврежденную за линией фронта — возвращать или уничтожать. Мы направим сюда свои секретные машины. Они не должны попасть в чужие руки! Место для школы найдёте?

— Старик обещал помочь. Он, кстати, просил вас встретиться.

Услышав это, я встрепенулся. «Старик» — была давняя кличка Яна Берзина.

— Старик? Здесь, в Испании? Где он?

— На западной окраине, в парке Каса-де-Кампо. Смотрит, как роют укрепления. Просил привезти вас без звонков и записок. И просил поддерживать конспирацию: в этой гостинице у стен есть уши!

Договорившись о порядке связи со Стариновым, я сел в приписанный за мной «бьюик». Вскоре моя машина появилась в парке Каса Дель Кампо.

Каменные дома поредели, улицы перешли в пустыри, а дальше открылась рыжая земля под низким сентябрьским солнцем, тёплым, почти летним, — вся изрезанная свежими траншеями. Люди работали кирками и лопатами, девочки носили им воду в кувшинах, над ходами сообщения висели красные и красно-чёрные флаги.

Берзина мы нашли у края недокопанного хода сообщения. Он стоял без фуражки, держа в руке такой же листок, какой показал нам Рохо.

— Быстро дошло, — сказал он вместо приветствия.

— Полковник Рохо сообщил, что нашёл это в двух батальонах.

— Я — в четырёх. Ещё один экземпляр лежал возле склада, где должны принимать советские радиостанции.

Берзин сложил листовку и убрал в карман.

— Пройдёмся, Леонид Ильич. Разговор будет долгий, а стоящие люди здесь привлекают больше внимания, чем работающие.

— Для начала скажите. как вы оказались здесь. Ведь вы исполняли обязанности наркома внутренних дел!

— Ну, я сразу сказал, что долго там сидеть не собирался, — сказал Берзин. — На Лубянке свои дела. В разведке хоть понятно, где чужой.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что после чистки его вернули в Разведупр и отправили сюда.

— Здесь понятнее? — спросил я.

— Тут своих проблем хватает

Мимо прошла ватага анархистов. Один тащил две винтовки, другой на ходу спорил с командиром, третий увидел знакомого и покинув товарищей с радостными криками бросился с ним обниматься.

Берзин кивнул им вслед.

— Эти хоть честно предупреждают, что никому не подчиняются.

— А остальные?

— ПОУМовцы строят свою партию. Туда активно лезут троцкисты, хотя настоящих людей Троцкого тут пока раз-два и обчёлся. Анархисты — их вообще не поймешь.

Он тронул карман, куда убрал листовку.

— Меня беспокоят другие приметы.

— Что именно?

— Много крайне тревожных признаков. Мелкие группы при деньгах. Хорошая полиграфия — вроде этой — разом всплывает в Барселоне, Мадриде и Париже. Иностранцы легко получают документы и транспорт, плюс кто-то методично собирает сведения о советских специалистах и новых поставках. А самое главное — очень последовательная антисоветская пропаганда. В разных организациях повторяют одно и то же, слово в слово: Москва хочет задушить революцию, советники заберут власть, регулярная армия станет орудием новой диктатуры.

— И что это может быть? Троцкий сидит в Норвегии. Большой организации у него нет, да и денег быть не должно.

Берзин посмотрел на меня.

— Вот и я так думал. А они есть.

В памяти медленно всплыла физиономия товарища Троцкого, всего один раз виденная мною в Москве. Изгнанник, которого я привык считать крикливым стариком с пишущей машинкой, вдруг стал играть необычно заметную роль в испанских событиях. Странно. Очень странно.

— Надо наблюдать, — наконец, произнес я. — Установить, кто собирает сведения о нашей технике. Пройти по деньгам, документам, типографиям. Рано или поздно мы выйдем на истину.

— Непременно, — усмехнулмя Берзин. — Только лучше бы рано, а не поздно!

Наш разговор прервал стрекот мотора.

Сначала никто не поднял головы — самолёты ходили часто. Потом кто-то закричал. Люди побросали инструменты — одни полезли в траншею, другие остались стоять и глядели в небо.

С земли я не разобрал, итальянский самолёт или немецкий. Да это и не важно. Намного важнеедругое: посты не предупредили, сирены не завыли, зенитчики били вразнобой, наших истребителей в небе не было.

Полный бардак.

— Ложись! — крикнул Берзин, и мы прыгнули в недорытую траншею.

Сверху донёсся короткий тяжёлый вой. Свист нарастал, стягивая воздух в одну точку. Потом оборвался так внезапно, будто над нами захлопнули дверь.

Земля поднялась навстречу.