Грохот взрыва будто вытолкнул из мира весь прочий звук.

Несколько секунд я ничего не слышал. Только тонкий, нестерпимый звон, от которого сводило зубы. В лицо пахнуло сухой землёй, пороховой гарью и чем-то сладковатым, тошнотворным. Сверху ещё сыпались мелкие камешки. Один больно ударил меня по скуле.

Я лежал, уткнувшись лицом в дно траншеи, и пытался понять, целы ли руки и ноги. Пальцы шевелились. Ноги тоже. Значит, жить буду.

Рядом кто-то кашлял, захлёбываясь пылью.

— Ян Карлович!

Берзин приподнялся из-под осыпавшейся земли. На сером от пыли лице белели только глаза, фуражка валялась у противоположной стенки траншеи.

— Жив, — хрипло отозвался он. — Кажется…

Я помог ему подняться. В нескольких шагах от нас часть бруствера обвалилась внутрь. Из-под комьев земли торчал сапог. Двое испанцев уже отбрасывали грунт руками, третий, прижимая ладонь к рассечённой щеке, орал куда-то наверх.

Мы с Берзиным тоже принялись разгребать завал. Через минуту откопали рабочего — оглушённого, с разбитой головой, но живого. Второго зацепило осколком в бедро. Кровь быстро пропитывала серые штаны. Кто-то притащил носилки.

Звон в ушах понемногу стихал. Сквозь него начали пробиваться крики, треск пожара, далёкая пулемётная стрельба. Над краем траншеи тянуло жирным чёрным дымом. Где-то неподалёку горел грузовик.

И только теперь над Мадридом завыла сирена. Её запоздалый вой разносился над окраинами, то усиливаясь, то проваливаясь, словно город наконец догадался, что его бомбят. Итальянские самолёты тем временем уже уходили. Высоко в голубом небе виднелись лишь несколько тёмных точек. По ним запоздало палила единственная зенитка.

Меня охватила такая ярость, что на несколько секунд даже перестала болеть ушибленная скула.

— Вовремя спохватились!

Берзин отряхнулся от пыли и тоже посмотрел наверх.

— Испанцы… Знали бы вы, какой тут бардак! Приказы не выполняют, а нередко делают прямо противоположное. Иногда хочется вытащить какого-нибудь «команданте» из-за стола, поставить к стенке и прямо здесь же расстрелять.

— Да, немного познакомился. Но не валите всё на испанцев. Наших аэродромов это тоже касается.

Выбравшись из траншеи, осмотрелся. Бомба легла метрах в тридцати. Воронка получилась неглубокой, но широкой — судя по всему, от «сотки». Кирпичную стену соседнего строения разворотило, во дворе валялись обломки черепицы. Если бы итальянец довернул чуть левее, разговаривать было бы уже некому.

К нам подбежал молодой испанский офицер. На ходу он пытался застегнуть расстёгнутую кобуру и сбивчиво объяснял, что самолёты появились внезапно, со стороны гор, а сообщение с передового наблюдательного поста якобы не поступило.

Берзин резко перебил его по-испански. Офицер замялся, начал оправдываться.

— Что он говорит? — спросил я.

— Самолёты заметили, — коротко ответил Берзин. — Донесение передали в штаб сектора. Оттуда — в городской штаб. Потом его должны были передать начальнику противовоздушной обороны. Где-то на этом пути сообщение и застряло.

— Сколько времени прошло?

Берзин задал вопрос офицеру.

— Минут пятнадцать. Может, двадцать.

Я невольно выругался.

Двадцать минут! За это время можно было поднять истребители, рассредоточить машины на аэродроме, увести людей в укрытия. Вместо этого бумага или телефонный звонок путешествовали по штабной цепочке, пока бомбардировщики спокойно выходили на цель.

Внезапный налёт на передовую ещё можно было объяснить войной. Там всё менялось быстро, наблюдательные посты смещались, связь рвалась. Но позволить противнику без предупреждения ударить по столице — это уже не война. Это бардак.

Сегодня бомбили людей, строивших оборонительную линию на окраине Мадрида. Чисто террористическая атака — запугать строителей, сорвать работы. Но завтра итальянцы могут выйти на наш аэродром в предместье Мадрида, в Сото.

И вот это стало бы катастрофой.

Несколько удачно положенных бомб — и от всей нашей авиационной группы останутся обломки и горящий бензин. А нам с Берзиным придётся строчить длинную объяснительную в Москву.

— Ян Карлович, кто у нас здесь отвечает за связь?

— У меня есть несколько своих связистов. Но они заняты нашей сетью.

— Придётся оторвать. Хотя бы на несколько дней.

Берзин нахмурился.

— Что вы задумали?

Я поднял с земли обломок доски и кончиком сапога расчистил на пыльной земле место.

— Нам не нужна вся испанская противовоздушная оборона. Мы её сейчас всё равно не построим. Нужны несколько постов на основных направлениях. Здесь, здесь и здесь.

На земле появились расходящиеся от Мадрида линии.

— Поставить посты воздушного наблюдения на удобных позициях — высоты, колокольни, фабричные трубы, и так далее. Пусть смотрят в небо. Увидели самолёты — передают не в штаб дивизии, не в министерство и не чёрту на рога. Сразу в один пункт.

— Телефонов не хватает, — заметил Берзин. — Да и подготовленных наблюдателей нет.

— Чтобы отличить самолёт от осла, академия не нужна. Количество, курс, примерная высота. Всё. Если не знают тип — пусть не выдумывают. Номер сектора и куда летят.

— Испанцы начнут путать сектора.

— Тогда дадим секторам названия ближайших городов или дорог. Главное, чтобы на Сото висела такая же карта. Один дежурный принимает сообщение и сразу звонит на аэродром. Без промежуточных штабов и всей этой бюрократии.

Берзин посмотрел на нарисованную в пыли схему.

— Связистов я вам дам. Но люди на постах должны кому-то подчиняться. Иначе через день половина разбежится, а вторая половина будет спать на посту.

— Поставьте над ними одного своего человека. Не начальником мадридской ПВО, а ответственным за работу линии.

— Хорошо. Официальное согласование я выбью.

— У кого?

— У всех сразу. Если начнём ходить по кабинетам по очереди, следующий налёт встретим здесь же.

— А по-человечески нельзя? Приказом, через штаб обороны Мадрида.

Ян Карлович криво усмехнулся.

— В Испании так дела не делаются.

— Поэтому у них и сирена воет после того, как самолёты улетели.

— Да, именно поэтому, Леонид Ильич. Тут всё надо брать в свои руки и просто действовать, не оглядываясь на испанцев. Они любое дело замотают!

— Понятно. А я уж хотел приятно удивиться… Ну а кто отвечает за авиацию с нашей стороны?

— Смушкевич, — сказал Берзин. — Яков Владимирович. Старший советник по авиации, над всеми нашими лётчиками здесь. Испанцам он известен как генерал Дуглас.

— И где он сейчас?

— В Сото. Перебрался туда позавчера, разбирается с новой партией машин. — Берзин снова снял очки и принялся их протирать, хотя протирать было уже нечего. — Вот ему вашу линию и передайте. Связистов я дам, столбы мы поставим, а держать её должен тот, кому она нужнее всех. Мне посты нужны как одно дело из сорока. Ему — как воздух.

Я не стал спорить. Он был прав, и был прав дважды.

Про Смушкевича я знал больше, чем мог сейчас сказать вслух. Знал, что через полгода он вернётся в Москву Героем Советского Союза, а после Халхин-Гола получит вторую звезду и всю советскую авиацию в придачу. Знал и то, чем это кончится: ссора с Берией и расстрельный список без суда. Я смотрел на пыльную схему у себя под ногами и думал, что менять придётся не только порядок передачи донесений.

— Согласен, — сказал я вслух. — Тогда так: посты ваши, линия ваша, а хозяин линии — Смушкевич. Сегодня же с ним и поговорю.

— Вот и славно. Заодно посмотрите, что у нас там за авиация.

Я ещё раз посмотрел в небо. Тёмные точки в небе уже исчезли, а над городом поднимались столбы дыма.

Мы дошли до машины. Шофёр осматривал посечённое осколками крыло. К счастью, ни двигатель, ни шины не зацепило, и можно было ехать.

Я уже открыл дверцу, когда вспомнил ещё об одном деле.

— Ян Карлович, нам бы автоматы купить.

Берзин удивлённо вскинул глаза.

— Автоматы?

— Пистолеты-пулемёты. Короткие, под пистолетный патрон.

— Зачем вам полицейское оружие, позвольте узнать?

— Хочу оснастить группу Старинова. Для коротких стычек и диверсий — самое то.

Ян Карлович немного поразмыслил.

— Из Москвы, вероятно, можно привезти.

— Из Москвы долго. И лишние вопросы начнутся. Нет ли человека, который сможет купить здесь или в Европе? Небольшую партию, для начала.

— Поспрашиваю. Найдётся кто-нибудь.

— Вот и хорошо. А где вас самого искать?

— Отель «Метрополь». Спросите генерала Доницетти.

Я сел в машину. Вопрос был отложен, но не забыт. Сейчас важнее было добраться до Сото и понять, чем мы вообще собираемся защищать аэродром.

Пока автомобиль выбирался из разбитого квартала, сирена всё ещё выла.

Сегодня она опоздала на защиту Мадрида. Завтра могла опоздать к нашим самолётам.

* * *

До аэродрома Сото мы добрались как раз когда над полем уже заходил на посадку истребитель.

И-15 шёл неровно, с заметным креном на левое крыло. У самой земли его качнуло, колёса ударили по сухой полосе, машина подпрыгнула и снова тяжело плюхнулась на грунт. Лётчик кое-как удержал направление, но в конце пробега самолёт всё же развернуло. Он остановился у самого края поля, подняв облако серой пыли.

К машине со всех сторон бросились механики.

Я велел шофёру ехать прямо туда. Пока автомобиль подпрыгивал на колдобинах, успел разглядеть несколько крупных дыр в верхнем крыле и свисающую полосу полотна. Один из расчалочных тросов лопнул и теперь бился на ветру. На борту и капоте темнели масляные брызги.

Лётчик выбрался из кабины сам. Спрыгнув на землю, он покачнулся, но от помощи отмахнулся. Левый рукав комбинезона был разрезан, ткань пропиталась кровью.

— Царапина, — зло сказал он подбежавшему врачу. — Самолёт смотрите.

Его уже окружили остальные пилоты. Докладом происходящее назвать было трудно. Все говорили одновременно, перебивали друг друга и размахивали руками, будто бой ещё продолжался здесь, на земле.

— Крупняк у него, понимаешь? — возбуждённо доказывал один. — Одну очередь дал, и крыло как ножницами срезало. Ещё одна очередь — и сложился бы к чёртовой матери.

— Зато в вираж он за мной не пошёл, — возразил другой. — Не может. Тяжёлый!

— Не пошёл, потому что Степанов тебя сверху прикрывал. Ты его вообще видел?

— Видел я всё.

— Ни черта ты не видел!

У повреждённого И-15 уже стоял Павел Рычагов. Молодой, коренастый, с резкими движениями и обветренным лицом, он ещё не успел снять шлем. Подняв голову, быстро осмотрел пробоины и ткнул пальцем в развороченное полотняное крыло.

— Пуля прошла здесь, потом зацепила тягу. Повезло, что не перебила. А вы говорите — ФИАТ дрянь. Ни хрена! Два крупнокалиберных пулемёта — не шутка.

— Ну и что? — горячо ответил раненый лётчик. — Пусть сначала попадёт. Я ему на хвост сел, он сразу наружу из виража полез.

— Вот именно, — Рычагов повернулся к остальным. — У него масса залпа больше. Зато у нас машина лучше вертится в вираже.

— Значит, не надо подставляться под первую очередь. Втянули в вираж, прижали — и всё, никуда он не денется. — продолжил уже знакомый мне Георгий Захаров.

— После первого захода строй рассыпался, — продолжил он. — Ведущих потеряли двое. Один вообще дрался неизвестно с кем километрах в пяти от остальных. Сейчас нас послушать — мы половину итальянской авиации сбили. А кто видел падение?

Все притихли.

— Я видел один, — сказал Рычагов.

— Я тоже. Тот же самый.

— А дымящий к югу?

— Ушёл со снижением. Это ещё не сбитый.

Пришло мое время вмешаться. Хоть я никогда не участвовал в воздушном бою, и учить мне этих людей летать было бы странно, но… Но и именно ради этого разговора и приехал.

— Когда заметили противника? — спросил я.

Рычагов обернулся.

— Уже над передовой. Нам дали ракету — и пошли на взлет.

— Сколько времени ушло, пока поднимали эскадрилью?

— Минут пять. Может, шесть.

— Кто управлял группой после встречи?

На этот раз ответил Захаров:

— Командует нами Павел, но реально — никто. В воздухе радио нет. До взлёта задачу поставили, после первой атаки каждый действовал по обстановке.

— Ведомые ведущих видели?

— Пока строй не разорвали.

Вот и весь ответ. Самолёты у нас были, лётчики тоже. Авиации пока не было.

Я прошёл вдоль полосы. На краю аэродрома под маскировочными сетями стояли собранные И-15. Ещё несколько машин техники вытаскивали из транспортных ящиков. Повсюду лежали крылья, капоты, стойки шасси, деревянные козлы, бочки с бензином. Люди работали быстро, но весь этот драгоценный парк находился практически под открытым небом. Противнику достаточно было один раз узнать координаты Сото.

— Где командный пункт?

Рычагов показал на низкий домик у края поля.

— Там Яков Владимирович, как раз знакомится с обстановкой.

Внутри было полутемно и накурено. На стене висела карта Центрального фронта с обтрёпанными краями, на столе стояли два телефонных аппарата и жестяная кружка, доверху набитая окурками. У карты, заложив руки за спину, стоял невысокий плотный человек в кожаной куртке без знаков различия.

Он обернулся, и кажется, узнал меня.

— Смушкевич, — представился он. — Яков Владимирович.

— Брежнев, Леонид Ильич.

— Мне о вас сообщили из Москвы, — продолжал он, — но не сообщили, чем именно вы здесь занимаетесь.

— Да я и сам иногда не знаю, чем в следующую минуту буду занят. Сегодня, например, формирую противовоздушной обороной Мадрида.

Затем я коротко рассказал про утренний налёт, про двадцать минут, которые донесение блуждало по штабам, и про то, что мы с Берзиным затеяли: полтора десятка постов воздушного наблюдения на главных направлениях, каждый с телефоном, все — на один пункт в Сото. Ни штаба сектора, ни министерства, ни промежуточных инстанций.

Смушкевич выслушал до конца, не перебив ни разу.

— Я и сам уже об этом думал, — сказал он наконец. — Но, допустим, посты работают. Дежурный у меня знает, что через двенадцать минут над Карабанчелем будет девять бомбардировщиков на четырёх тысячах. Что он с этим сделает?

— Поднимет дежурное звено!

— Поднимет. И пока звено наберёт эти четыре тысячи, итальянцы отбомбятся и уйдут. Мы будем взлетать вовремя и всё равно опаздывать.

Он был прав, и возразить по существу было нечего. Радары еще только изготавливались в Москве, в ближайшее время рассчитывать на них не придется.

— Давайте хоть на обратном пути их бить. Пару раз накроем их на отходе, и желание бомбить Мадрид у них поубавится. А для этого их надо вести от начала и до конца! Лётчики уже в воздухе, а посты продолжают докладывать. У дежурного на карте и цель, и свои. Он говорит ведущему: доверни на двадцать вправо, цель выше на тысячу, солнце слева.

Смушкевич медленно повернулся ко мне всем корпусом.

— Говорит — как?

— По радио.

В командном пункте стало тихо. Рычагов, привалившийся к дверному косяку, коротко хмыкнул.

— На И-15 радио нет.

— На И-17 оно есть, — пояснил я. — На всех шести. Приёмник и передатчик на каждой машине, а не одна коробка на весь отряд.

— Шесть, — повторил Смушкевич без всякого выражения. — Обещанных.

Я не стал распространяться, что вытащил машину из секретного состояния почти силой. Что две первые цельнометаллические — по сути, опытные экземпляры, а их отправку в Испанию Сталин разрешил под мою личную гарантию.

— В ближайшее время они будут здесь, с летчиками-испытателями и техперсоналом — лишь коротко сообщил я.

— Шестью самолётами Мадрид не прикроешь, — сказал Смушкевич.

— Шестью — нет. Но шесть истребителей, которых с земли ведут прямо на цель, — это уже кое-что. А когда придут радиостанции на командирские И-15, тем же способом будем водить и группы.

Это впечатлило Якова Владимировича. Подойдя к карте, он несколько секунд молча смотрел на неё.

— В этом есть смысл, — наконец, сказал он. — Только с одним условием: никаких длинных команд. Мои лётчики впервые услышат в наушниках человеческий голос. Если он начнёт диктовать им диспозицию, они выключат приёмник.

— Согласен. Нужна дисциплина в эфире, минимум сведений: сектор, курс, высота, число целей, и все. Остальное решает ведущий.

— Тогда мы сработаемся.

— Есть ещё одно. Берзин предлагает передать всю линию постов вам.

Смушкевич поднял брови.

— Мне? У меня своих забот хватает. Три площадки, машины в ящиках и лётчики.

— Поэтому и вам. Берзину эта линия — одно дело из ста сорока. Вам она нужна каждое утро. У хозяина, сами знаете, всегда все работает лучше!

— Хорошо. Дайте связистов и одного ответственного, с которого можно спросить головой. Остальное сделаю сам.

Через полчаса разговора мне стало окончательно ясно: командовать здесь боевой работой будет именно он. И слава богу. Мне хватало забот и без попыток изображать авиационного начальника.

В тот же вечер я диктовал телеграмму в Москву. Просил ускорить отправку шести разрешённых И-17, радиостанций для командирских И-15, связистов и имущества для пункта наведения. Отдельно потребовал зенитные пулемёты и автоматы для прикрытия Сото.

— Автоматы быстро не дадут, — заметил Смушкевич. — Двадцатипятимиллиметровые, я слышал, только-только пошли в серию. Их сейчас просят все и отовсюду.

— Тогда пусть присылают хотя бы ДШК. А до этого рассредоточьте самолёты. Ни одной ровной линейки вдоль полосы. Каждому звену — своя стоянка, капонир, маскировочная сеть и запасной выезд.

— Укрытия надо строить.

— Вот и стройте. Земли здесь хватает. Рабочих наберём в Мадриде, через профсоюзы и за плату. Люди сидят без работы, а копать умеют все.

Телефонист протянул мне ещё один бланк. Первый пост новой сети уже вышел на связь, но сообщал пока только о собственной готовности. Два других искали кабель, четвёртый не мог договориться с хозяином фабричной трубы.

Линия строилась совсем не так, как это описывают в наставлениях.

Первый пост поставили на колокольне в Вильяверде, у самой Толедской дороги. Настоятеля к тому времени в приходе уже не было — куда он делся, я предпочёл не выяснять, — зато нашёлся церковный сторож, который знал, где лежит ключ от лестницы, и за две недели вперёд оплаченного жалованья согласился считать самолёты. Телефон туда протянули к вечеру, сняв провод с линии, которая всё равно уходила на занятую противником сторону.

Со второй точкой, фабричной трубой в Карабанчеле, вышло хуже. Хозяин фабрики оказался жив, находился в Мадриде и категорически возражал против того, чтобы посторонние лазили по его трубе с телефонным аппаратом. Никитин, тот самый связист, которого Берзин отдал мне в ответственные, потратил на переговоры полтора дня, а потом просто привёл на фабрику двоих из профсоюзного комитета. Хозяин перестал возражать через четыре минуты. Никитин сказал мне об этом с таким лицом, будто извинялся за неаккуратно решённый вопрос. Я ответил, что «война».

Дальше пошло полегче. Устроили пост на водонапорной башне в Хетафе, затем — на господствующей высотке у Эстремадурской дороги, где наблюдателям пришлось выкопать себе щель, потому что позиция простреливалась. И пошло-поехало: пост в Алькала-де-Энарес, затем у Колменар-Вьехо, прикрывавший северное направление и ещё два поставили ближе к Сото — на случай, если противник обойдёт основные направления.

Секторы я запретил нумеровать. Испанский наблюдатель, взволнованный и по-южному быстрый, путал цифры на второй же минуте разговора. Вместо номеров дали названия дорог: Толедская, Эстремадурская, Валенсийская, Ла-Корунья, Сарагосская. Дорогу человек видит из окна и знает с детства. Спутать её нельзя.

Наблюдателей учили три дня. Учили немногому. Считать самолёты — не «много», а именно считать, до двадцати, а если больше, говорить «больше двадцати». Определять курс по тем же дорогам: «идут на Толедскую», «идут от Ла-Коруньи на город». Оценивать высоту грубо, в тысячах, и не стесняться ошибиться. Про типы машин я сразу приказал не спрашивать. Пусть говорят «двухмоторные» и «одномоторные» — этого хватит, а угадывание превращает донесение в художественную литературу.

В домике командного пункта в Сото поставили большой стол, накрыли его картой под стеклом и посадили рядом двух испанок-телефонисток из мадридской телефонной компании — обе прекрасно говорили по-французски, и это оказалось важнее всякой подготовки. Донесения ложились на карту цветными фишками. Через минуту после звонка любой человек, вошедший в комнату, видел, где противник, сколько его и куда он идёт.

Первые двое суток система работала отвратительно. Пост в Хетафе трижды объявил тревогу по нашим же машинам, возвращавшимся с передовой. Колменар-Вьехо доложил о восемнадцати бомбардировщиках, которых не подтвердил никто. На Эстремадурской дороге наблюдатель уснул, а сменщик его не разбудил, и оба потом божились, что не спали, а «наблюдали за горизонтом лёжа».

Смушкевич смотрел на это молча и не вмешивался. Только на третий день сказал:

— Начинает походить на полноценную службу наблюдения!

На четвёртый день пост в Вильяверде дал первое настоящее донесение. Одиннадцать минут до подхода. Пока телефонистка втыкала фишки, дежурное звено уже разбегалось по полосе, а два И-15 с южной стоянки успели набрать три тысячи и встретили итальянцев не снизу, задирая нос, а сверху и со стороны солнца.

Сбили одного. Может быть, и не сбили — он ушёл со снижением, дымя, и Захаров, разумеется, отказался засчитывать. Но впервые за всё время нас не застали врасплох, и это стоило дороже любого сбитого.

А ещё через два дня в Сото пришли И-17.

Их перегнали из Картахены, где машины собирали в закрытом ангаре под охраной, и заходили они на посадку по одной, с интервалом, как на смотру. Всё поле бросило работу. Механики стояли и смотрели, задрав головы, лётчики — тоже, и никто не сделал ни одного замечания насчёт дисциплины, включая меня.

Первым зарулил и спрыгнул на землю успевший загореть под андалузским солнцем красавец Серов.

— Здравствуйте, Леонид Ильич. Вот, как обещал, привёз вам шесть штук. Целых, новеньких. Муха не сидела!

— Целых — это хорошо, — сказал я. — Теперь надо, чтобы они такими и остались.

Псле первых знакомств и осмотра новой матчастимы прошли в здание КП, где устроили совещание.

Первым делом я огласил правила секретности. Для И-17 отводилась отдельная стоянка на дальнем краю поля, за оврагом, с собственными капонирами и собственной маскировочной сетью. Охрана — своя, из надежных бойцов, испанцев в оцепление не ставить.

— К самолётам не допускать никого, кроме шести пилотов и назначенных механиков; список — на бумаге, у начальника охраны, и всякий, кого в списке нет, разворачивается независимо от количества звёздочек и красных ромбов. Испанских авиационных начальников, если приедут смотреть, вежливо принимать на КП. Самолеты держать под брезентом, никого к машинам не подводить! — сообщил я.

— Мы что, прокажённые? — поинтересовался Серов.

— Вы секретные, — ответил я. — Придется соответствовать.

Дальше пришлось огласить самую неприятную часть правил.

— Вынужденная посадка на своей территории — остаётесь при машине и вызываете помощь. Вынужденная на нейтральной полосе или за линией фронта — машину поджигаете. Не пытаетесь спасти, не ждёте темноты, не надеетесь на эвакуацию. Поджигаете и уходите. Для этого на каждой машине будет всё необходимое, и обращаться с этим вас научат.

В комнате стало очень тихо.

— А если самолёт целый? — спросил кто-то из шестёрки.

— Тем более. И самое главное: эти самолёты нельзя терять над территорией противника. Преследование за линией фронта запрещено.

Когда с этим покончили, начали обдумывать тактику применения. Серов и Рычагов тут же начали спорить.

— В вираж их тянуть нельзя, — Анатолий чертил карандашом на полях карты вытянутые петли. — Потеряем скорость — станем такими же, как все. Наше преимущество — высота и повторный заход.

— А И-15 у тебя что, приманкой пойдут? — огрызнулся Рычагов. — Свяжут боем ФИАТы, пока вы сверху выберете себе, кого удобнее сбить?

— Не приманкой. Каждый делает то, для чего его машина лучше приспособлена.

— Моя машина тоже умеет сбивать.

— Вот и сбивай истребители. А бомбардировщикам не давай себя увести.

Рычагов снова указал на нижнюю часть нарисованной Серовым схемы.

— И-15 должны идти первыми. Они свяжут прикрытие. Но задачу им надо ставить до взлёта. В воздухе командовать всё равно нечем.

Захаров, всё это время молча изучавший карту, подвинул к себе лист с донесениями наблюдателей.

— Посты дают слишком грязные сведения. Вот здесь записали девять бомбардировщиков, через три минуты — пятнадцать. Высота сначала две тысячи, потом пять.

— Высоту они и будут врать, — сказал я. — На глаз её никто не берёт. Важно, что раньше мы не знали даже направления.

— Поэтому сложных команд с земли не будет, — вмешался Смушкевич. — Сектор, курс, примерная высота, число целей. Всё остальное ведущий решает после контакта.

— Три пары, — Серов поставил на карте шесть точек. — Первая выше предполагаемого строя бомбардировщиков. Вторая ещё выше и сбоку, чтобы видеть прикрытие. Третья — резерв.

— Слишком много держишь наверху, — возразил Рычагов. — Пока вы будете выбирать высоту, итальянцы разгонят нас первой атакой.

— Если все полезут сразу, через минуту снова получится свалка, — сказал Захаров. — Резерв нужен. Иначе первый же ложный манёвр вытянет всю группу.

Я слушал их и, честно говоря, радовался.

Наконец-то говорили не о том, чья машина лучше. Впервые за все эти недели у нас складывался порядок, в котором сильные стороны одного истребителя закрывали слабости другого — а именно из этого и вырастает то, что потом назовут тактикой.

К вечеру схема была на бумаге.

Нижним эшелоном шли И-15 и принимали на себя истребительное прикрытие, связывая его маневренным боем — тем единственным, в котором биплан по-прежнему был сильнее всех. Две пары И-17 держались выше, на разных высотах, и в затяжной бой на виражах не ввязывались вовсе: их целью были бомбардировщики. Третья пара оставалась в стороне, в резерве, и наводилась с земли — по обстановке и с самого выгодного ракурса.

— Заходить со стороны солнца, — добавил Серов. — После атаки не крутиться. Проскочили строй, разогнались на снижении, снова набрали высоту.

Всё это держалось на радио.

Пусть и не самое совершенное — тяжёлое, капризное, с треском и провалами, — оно позволяло командовать самолётами прямо в бою, давать указания с земли, наводить на противника. С бипланами было сложнее: раций на них не стояло, поэтому им заранее назначали район и задачу и надеялись, что ведущий не потеряет голову.

— Ведомый не отрывается от ведущего, — сказал Смушкевич. — Ни ради повреждённого противника, ни ради удобной цели. И никаких одиночных атак, иначе пары хватит на один-единственный бой.

Тут зазвонил телефон, и все разом замолчали.

Это была линия постов.

Дежурный снял трубку. Сначала слушал молча, потом торопливо записал несколько слов.

— Пост «Толедская дорога». Самолёты. Курс на северо-восток. Высота около трёх тысяч.

— Сколько? — спросил Смушкевич.

Дежурный повторил вопрос в трубку и нахмурился.

— Говорят, много.

— Прекрасное число, — пробормотал Захаров.

Почти сразу ожил второй аппарат.

Следующий пост насчитал девять бомбардировщиков и не меньше шести истребителей. Высоту дал четыре тысячи. Телефонистка передвинула фишки, и на стекле карты впервые сложилась картина, которую мы получили не после налёта, а до него.

Смушкевич свернул карту.

— Ну что же, товарищи. Обсудили. Теперь проверим.