Шишкин кашлянул, прочистил горло.

— Товарищ политрук. Выбирался, торопился. Неудобно как-то, не по себе. Вы там жизнью рискуете, а я значит что? Думал передам на позициях, и сразу к вам. — Глаза опустил. — А она в меня вцепились. И я… — Шмыгнул носом. — Ну как… Сестренку вспомнил. Вроде бы другая она совсем. Уже почти взрослая была. — Замолчал, тяжело слова шли. Очень тяжело.

Я не торопил.

Открыл немецкий трофейный рюкзак. Так, сверху тряпье какое-то.

— Товарищи. Я же… я же… — Продолжал Шишкин и я отвлекся пока от осмотра имущества. — В общем. — Вдохнул, собрался. — Выбрался. Там этот, что нам говорил как пройти. Смотрит на нее, а она его боится как огня, вцепилась в меня и чувствую, дрожит вся. Как отдавать? Не смог я, товарищи. Расспросил. Ну и к больнице. Тут же еще врачи были. Эвакуация. — Перевел дыхание. — Пока дошел, донес, нашел. Передавать, а она в меня… Стонет, просит не отпускать. Врачи заняты. Тот, что старый, с бородкой такой весь, интеллигент в общем. Как в фильмах про дореволюционный строй еще. Буржуй словно. Он глянул, только рукой махнул. Оно и понятно, но обидно же. Да, раненые — то они важнее. Я все понимаю, но тут же… Ребенок. И куда.

Мы ждали пока он расскажет все.

— Ну и девушка там. Санитарка или… — Смешался. — У них же званий нет. Но она вроде нашим помогала, бегала, раненых осматривала и того парня, что в форме милиционера был, следила за ним. Вроде она. Вот ей и отдал.

— Пошла?

— Да не особо. Не особо, товарищи, но что делать? Мне же к вам надо. И так больно долго я. Попрощался, обещал вернуться. Она плакала, а я… Ну я бегом, и ведро нашел. Думаю, возвращаться будем, надо будет отмыться. Умыться. Набрал в колодце. В том овражке оставил. Ну и вещмешок. Он — то мне зачем. Только я туда, а тут уже из дыма и разведка идет. Тащат своего. Ну а дальше вы знаете все. — Он вздохнул, потупился. — Вы простите, что не с вами.

— Ты все правильно сделал. Молодец. Ребенка вытащил, приказ выполнил. Девушка толковая, им вдвоем лучше будет. А за воду, отдельное спасибо.

Он улыбнулся скромно.

Я продолжил рыться в рюкзаке. Подумал мимоходом, что наличие девочки может остановить больно рьяную медсестру от глупых поступков. Теперь она за нее отвечает, а не только за себя и в бой, глядишь, не полезет. Не рванет вытаскивать из-под пуль кого-то и выживет. А мы — то уж тут как-то сами. Без ее помощи. Ей бы опыта набраться и за линией фронта людей лечить, помогать.

Отбросил тряпки. Носки, полотенце, все это пока что мне было не нужно, хотя приметил, что там и мыло есть и бритва в футляре. Ого, трофей ценный, конечно. Набор инструментов. Видимо бывший владелец отвечал за техническое состояние техники. Тоже штука полезная, только не сейчас.

Да и в целом осмотреть надо получше, но сейчас еда.

Так, что у нас тут? Сухари, банка и пачка концентрата. В целом все как у нас. Достал, поставил.

— На всех.

Парни довольно заулыбались. Да, конечно одна банка на шесть голодных парней, это считай ничего, да и концентрат, но лучше чем ничего.

— Так, я мигом. Разрешите? — Подал голос Васька.

— Куда?

— Да тут кипятком разжиться можно. Кухни еще нет, но воду уже греют, я видел.

— Давай. — Протянул ему свой котелок и трофейный немецкий. — Давай сразу три. Сделаем похлебку и… — С этими словами я извлек из недр рюкзака маленькую пачку кофе и шоколадку.

Конечно, вряд ли это был прямо кофе. Скорее какой-то суррогат, цикорий, заменитель. Хотя, может быть в сорок втором даже простым пехотинцам, гренадерам, рядовым, еще выдавали такое в паек. Поглядим.

— Ого! — Глаза красноармейцев расширились.

— Не знаю, настоящий или нет. Но чего жалеть. Для бодрости. — Улыбнулся я.

Минут пять и кипяток был у нас. Быстро растворили, набодяжили в два эдакую смесь сухого супового концентрата и тушенки. Вася добавил еще из своих запасов пачку. Мясо правда было только трофейное, грамм по пятьдесят где-то на человека, если не меньше.

Итого два котелка с супом. Наш и трофейный. В обе вбухали по пол банки мясных консервов. А третий котелок приятно пах тонизирующим напитком. Шоколадку я поделил. Выдал каждому по два кубика и оставил резерв.

— На всякий случай, мало ли чего. — Проговорил и аккуратно свернул, переложил к себе вещевой мешок.

Пока бойцы возились с едой, посмотрел что еще было в немецкой клади. Белье приспособил. Пусть и трофейное, но побегав по болотам лучше переодеваться в сухое, какое бы оно ни было. Сапоги посмотрел, не мой размер. Васька их прибрал себе, вместе с носками, сказал что пригодятся или выменяет на сахар или на что еще. Я не жадничал. Он у нас в отряде за снабженца. Нам они, вражеские особо ни к чему, а если менять, то он справится лучше.

Что еще?

Ого! Зажигалка! Бензиновая и фляжка маленькая, неказистая. Открыл, пахнет не спиртом, в нос ударил более резкий химический запах топлива. Отлично, пригодится. Зажигалку себе в карман переложил. Под рукой надежнее.

Дальше.

Десяток вилок, ложек и ножей. С виду серебро. Вот сволочь. Спер где-то и таскал с собой. Не на вампиров же он охотиться собирался. Надо ли это нам?

— Василий. Тут серебро вроде? Сгодится на что?

Глаза Васьки округлились.

— Тут дело какое… С одной стороны, мы это у фрица взяли. Только. Только это же наше, если кто допрос учинит и осмотр. Мародерство.

— Вот и я думаю. Ладно. Но при первом случае сдадим. — Тоже сунул себе в вещмешок.

Покопался дальше, отвлекаясь на еду. Котелки мы друг другу передавали, чтобы каждый понемногу успел поесть. А когда пища закончилась, в дело пошел кофе. Напиток вышел жидкий, не сильно горький, но сладкий. Василий туда бухнул немного сахара, а с голодухи и из-за нехватки сил в организме, даже не сильно подслащенная вода, казалась нам сладкой на вкус.

Еще в рюкзаке нашелся карандаш, блокнот, в котором были письма и фото. Самые обычные, дом, семья, люди какие-то. Поэтому я их мигом утилизировал. Смысла нет таскать. И под конец томик стихов Иоганна Вольфганга Гёте. На немецком. Книга была в очень плохом состоянии. Потертая, часть страниц оказалась вырвана, часть оставшихся просто не держалась внутри. Но на первом развороте красовалась надпись. «Дорогому Фрицу, уходящему в холодную Россию от горячо любящей Хильдегарды. Возвращайся, мой рыцарь».

— М-да… — Протянул я. — Не очень-то ценил этот немец литературу и любовь своей девушки.

Книга мне тоже была не нужна. Как и сам рюкзак. Таскать два, свой вещевой мешок и еще заодно трофейный рюкзак, казалось избыточным. Перегрузил все ценное, прикрепил к нему шерстяное одеяло, лишним такое точно не будет. И в свою плащ-палатку завернул трофейное немецкое пончо — накидку. Тоже глядишь, сгодится.

Минут пятнадцать у нас ушло на отдых. И чтобы после еды не разморило, я поднял бойцов.

— Вперед, товарищи. Нам надо попасть на завод.

Двинулись.

Звуков боя окрест почти что не было слышно. Подожженные отошедшими немцами кварталы дымили за спиной, но меня все больше беспокоило небо. Тучи превратились в белые облака. Скоро, очень скоро появится вражеская авиация, и тогда нам будет не до смеха. Зениток нет. Чем бить гадов? А налетят же пикировщики, будут колошматить оборону. Надежда конечно есть. Первая на то, что их основные силы в первую очередь ударят не сюда, а там, где разворачивается контрудар. Раз здесь нет современных немецких танков и фрицы решили что лучше отойти, а не просто продавить нас своим стальным молотом, все у них не так хорошо, как кажется. Где-то идет тяжелый бой. На севере. Где еще. И второй момент — пожары. В дыму немецкая авиация может спутать позиции нас и их.

Так что пока горят кварталы, есть шанс что налета не случится, а вот потом, уже после обеда. Все может быть.

Завод встретил нас оживленно. Бронепоезд выдвинулся из отстойника, шипел, громыхал. Люди вокруг суетились, занимали свои позиции. Он ощетинился пулеметами и был готов идти на север. Идея конечно безумная, но только так мы могли спасти раненых. Риск велик, но и шансы вывезти всех, а не только малую часть, присутствуют.

Как раз шла погрузка. Завершалась.

Люди, и это было видно еще на подходе, все чаще поглядывали на небо.

Мы обогнули бронепоезд с тыла. И тут же я увидел старых знакомых, капитаны, артиллерист, с которым мы познакомились ранним утром сегодня, НКВД-к и еще один, тоже капитан, судя по всему комбат пришедшего нам на помощь батальона сто девятнадцатой стрелковой бригады.

— Так. — Я осмотрел окрестности. Здания. Махнул к ним рукой. — Вы там, садитесь как-то чтобы если что… А я пока разберусь что у нас за задача.

Бойцы козырнули, тоже осмотрелись и двинулись рысцой к недостроенному заводскому корпусу, а я заторопился к командирам. Приметили меня на подходе. Но я не сбавил темпа, подошел, отдал воинское приветствие.

— Здравствуйте, товарищи, политрук Морозов прибыл для выполнения…

— Да погоди ты. — Проворчал усталый Сургучев. Несмотря на то, что к ним пришла подмога, лицо его не выражало оптимизма, а только злость и напряжение. Еще по первой нашей беседе понял я, что товарищ из внутренних войск человек толковый, но уж больно пессимистично настроенный.

— От разведгруппы ответа нет. — Проговорил холодно незнакомый мне капитан. Точно комбат.

— Товарищ капитан. — Вмешался я. — Группа прошла. Мы ее прикрывали. Три человека. Лейтенант Архипов, с ним радист и еще один боец. Остальные отошли. Мы эмитировали диверсионную вылазку, захватили ханомаг, навели шуму. Видели, как они проскользнули в тыл.

Лица собравшихся стали менее напряженными, но более удивленными.

— А я говорил, что Морозов человек лихой. — Хмыкнул артиллерист. — Ну что. — Уставился на меня. — Будешь своего тезку прикрывать? Задача — то не простая. Прорваться бронепоезду надо.

— Раз надо, значит надо. — Проговорил спокойно. — А где?..

— Владимир Михайлович Морозов своего зверя готовит. — Махнул рукой Девятов, указывая на завершения погрузки.

Мне, конечно, вся эта конструкция еще с самого утра, как только увидел ее, не внушала никакого доверия. Если рельсы подорвут, как мы пройдем? Вооружение слабое, пулеметы преимущественно. Пушек две и те, такое ощущение, что еще к русско-японской их делали. Не современные не то что для меня, а для сорок второго. Установлены плохо. Бить могут только перед собой узким сектором.

От самолетов защита кое какая есть, но… Сами бронелисты поезда не выглядели танковой броней. Как они поведут себя, если по нам начнут долбить из орудий. Немцы же не идиоты. На станции они установили оборону. Просто так не прорваться.

Видимо в моих глазах командиры заметили скепсис.

— Ну что, политрук, не вижу радости. — Хмыкнул НКВД-к. Хотя в его глазах я ее тоже не видел. — Тебе задача почетная. Да, и если все выгорит, то столько жизней спасем.

Ага. А если нет? Но этого говорить я конечно не стал. Иного выхода нет. Немцы, если примутся за нас, всерьез ударят так, что и батальон и людей Сургучева сомнут за пару часов, а то и быстрее. Сорокопятки конечно помогут, поддержат, только для хорошего боя с опытными фрицами всего этого хватит как раз на час, два. От силы. А медлят они потому, что есть дела поважнее. Они же не просто так от нас отгородились. Здесь организовали прикрытие, мост в их руках. Ударят на север, там разберутся, а потом и за нас примутся. И повалится вторая линия обороны. Отсекут шестую дивизию, в которой я вчера был.

Так! Бросай панические мысли, Вадим Иванович. Повоюем.

Я вскинул голову.

— Товарищи, можно на карте увидеть боевую задачу, что сделать надо? Как действуем?

— Вот. Другого — то я от него и не ждал. — Улыбнулся Девятов. — Повоюем.

НКВД-к хмыкнул, развернул свою планшетку.

— Идея следующая. Разведка Архипова дает координаты станционных зданий. Если там, конечно, есть по чему бить. Это раз. Орудия бригады, там дивизион, долбят по квадрату. Всем что есть долбят. — Он перевел дыхание, уставился на меня. — А мы. Мои люди вместе с твоими, политрук, и два орудия Девятова, проникают через задымленный участок по путям и бьют по обороне. Крепко бьют. А потом бронепоезд идет на прорыв. Через горящую станцию.

Я кивнул, проговорил спокойно.

— Мне бы в штаб сто девятнадцатой. Я все же к ней приписан, а так еще и не добрался.

Командиры переглянулись.

— Тут, как дело пойдет. — Сухо ответил Сургучев. — Нам люди нужны. Бронепоезд уходит, чтобы раненых вывезти. А наша задача здесь держаться.

Так-то все логично. Мы можем вечером, под прикрытием темноты, если фриц уж больно сильно давить начнет, отойти. Оттянуться на ту позицию, которую строили артиллеристы. Прикрыть шестую дивизию с фланга. Или, если она тоже начнет отходить под ударами танковых соединений и мощного кулака «Великой Германии», переправиться через Грайворонку и упереться там.

И тут вспомнил я кое-что очень важное.

— А мост? Мост через реку, чтобы бронепоезд прошел?

— Мост. — Вздохнул комбат из сто девятнадцатой. — Мост должны атаковать наши. С востока. Там силы есть. Бригада — то еще полноценно в бой не вступила. Фрицев должны резким ударом выбить.

«Должны», это мне не очень нравилось.

Так-то понятно, война это планирование, и никто точно не знает получится что или нет, и насколько процентов будет успешна та или иная операция. Да и вряд ли фрицы решатся подорвать железнодорожный мост. Скорее им проще пропустить один бронепоезд по нему, чем потратить несколько дней на восстановление. Для них коммуникации очень важны.

Но, это тоже из разряда бабушка сказала надвое. Получится или нет. А если мы сами хотим мост подорвать и бронепоезд действует как огромный заминированный монстр камикадзе? Немцам откуда знать, что мы задумали?

Я погладил подбородок.

Но, задача поставлена, ее надо выполнять.

— Все ясно, товарищи. Когда выступаем? — Поглядел на них.

— Ждем разведку. — Вздохнул комбат. — Сразу поймем, как греметь начнет.

— Позиции бы нам осмотреть.

— Толково. Это можно. — Проговорил Девятов. Перевел взгляд на НКВД-а. — Тебе руководить, Дмитрий Иванович.

— Да. — Сказал, как отрезал тот. — Где твои?

— Отдыхают.

— Две минуты на сборы и идем.

— Есть. — Отчеканил я и двинулся поднимать бойцов.

Шел мимо бронепоезда и краем глаза увидел знакомый силуэт. Девушка, та самая медсестра, которую я прогнал с поля боя. Время то есть, пол минуты потратить можно. Она помогала грузиться, но больше советами, чем делом. Последних раненых погружали в вагоны.

— Здравствуйте! — Я подошел, выкрикнул громко. Она явно заметила меня раньше, но даже не смотрела в мою сторону, злилась. Еще бы. Я пригрозил ее расстрелять за неповиновение. Повторил еще раз, громко. — Товарищ медицинская сестра, я…

Она дернулась, уставилась на меня зло.

— Расстрелять меня пришли. — Шмыгнула носом.

Я улыбнулся, постарался сделать лицо поглупее.

— Нет, что вы. Мне красноармеец Шишкин сказал…

— Шишкин? — Глаза ее расширились. — Так это вы?

— Я. — Пожал плечами. — Я вот что.

Смотрел на нее, а она как-то изменилась в лице, не знала сменить ли гнев на милость и что сказать мне в ответ. С одной стороны я чудовище, которое хотело расстрелять ее там за отказ от выполнения приказа, а с другой, та девочка, за которой она теперь приглядывала, кстати.

— А где?

— Она там… — Голос ее дрогнул. — Она сидит и не говорит ни с кем. Ей страшно, очень страшно.

— У нее убили всех. — Хмуро ответил я. Порылся в кармане. — Вот, я для нее.

Не думал, что так быстро придется мне расставаться с остатками шоколада, но лучшего применения как-то вряд ли бы нашлось.

— Вы простите, мы по кусочку с бойцами… — Протянул ей. — У меня еще сухари… Начал стаскивать вещевой мешок.

— Да вы что. — Она захлопала глазами. — У нас все есть, не надо.

— Шоколад возьмите. Это ей поможет. Прошу.

Она протянула руку. Приняла половину начатой пачки. Знал бы что встретимся, не ели бы мы с бойцами. Но война, она порой и не такие сюрпризы подкидывает.

— Варька! Ты чего там опять? — Раздалось из двери, куда передавали очередного, одного из последних, раненого. — Ротозейничаешь.

— Ой. — Вскрикнула она.

— А вас значит Варвара зовут. — Проговорил я, улыбнулся ей. — А меня Вадим.

— При… Приятно… — Она опешила, покраснела.

— Варя, вы… — Почему-то я, старый солдат, ощутил на щеках румянец. И на душе как-то резко, прямо в груди закололо и сердце забилось быстрее, еще быстрее. А язык сам собой поворачиваться перестал. Собрался, словно в бой людей поднимал, только еще сложнее давались слова, казалось бы очень простые. Проговорил как мог спокойно. — Варя, глаза у тебя очень красивые. Ты береги себя.

Повернулся и бегом помчался к своим, нужно было поднимать людей и сопровождать бронепоезд. А в носу почему-то свербело. Как-то непривычно вел себя организм. Отвык я от всего этого, но тело молодое, оно давало о себе знать. Эмоции нахлынули, чувства. И я не просто бежал, а словно летел над землей.