В 1803 году вышла из печати наделавшая много шума монография А. С. Шишкова «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка». Прочитав первые страницы, Жуковский даже несколько опешил: автор писал о наболевшем, он как на пожаре ударил в набат! Шишков утверждал, что могучий русский язык офранцужен, что вся литературная молодежь кинулась топтать родное свое, дедовское достояние, не замечая или не желая замечать, что оно полно жизни!

В это время началось серьезное противостояние двух литературных течений: охранителей русского языка, или «архаистов» – с одной стороны, и его преобразователей на западный манер, или «новаторов» – с другой. Во главе первого течения встали писатели и общественные деятели – А. С. Шишков и Г. Р. Державин. Идейным руководителем второго течения стал писатель-сентименталист Н. М. Карамзин. Жуковский симпатизировал Карамзину и без колебаний примкнул к новаторам. И его не смутило даже то, что его лучшие друзья, Андрей Тургенев и Алексей Мерзляков, разделяли взгляды шишковцев.

Гавриил Романович Державин (1743–1816) был признанным патриархом отечественной словесности и видным государственным деятелем. Широкая литературная известность пришла к нему еще в конце XVIII века после опубликования оды «Фелица», которая была посвящена автором императрице Екатерине II.

В конце XVIII века Державин вместе с Д. Фонвизиным и другими авторами создал «Словарь Академии Российской» – первый толковый словарь русского языка, содержащий 43 357 слов в шести частях. Работа над словарём продолжалась около 11 лет. Этот грандиозный труд был высоко оценен и в наше время, и переиздан в начале XXI века Московским гуманитарным институтом им. Е. Р. Дашковой и Российской академией наук.

В 1802–1803 годах Державин занимал высокий пост министра юстиции Российской империи. Однако в 1803 году он был вынужден выйти в отставку, что было вызвано его принципиальной позицией по еврейскому вопросу. Дело в том, что Державин выступил с предложением о запрете еврейского ростовщичества и виноторговли, которые разоряли местное население в Белоруссии. Для рассмотрения этого вопроса в ноябре 1802 года был создан комитет, в состав которого вошли Кочубей, Чарторыйский, Потоцкий, Зубов и сам Державин. Валериан Зубов – это младший брат фаворита Екатерины Платона Зубова, который вместе с братом принимал участие в убийстве Павла I. В еврейском мире весть об учреждении комитета вызвала паническую реакцию. В кагалах все понимали: угроза исходит от Державина, который старается лишить евреев права на винную торговлю. В комитете Державину пришлось сражаться с польско-украинской тройкой (Кочубей, Чарторыйский, Потоцкий). Почему-то их троих устраивала еврейская виноторговля… Да, попросту, они давно сотрудничали с купцами, разбогатевшими на пьяных деньгах.

Г. Р. Державин. Художник В. Л. Боровиковский

Г. Державин почувствовал резкое противодействие от некоей загадочной, тайной силы. Он вспоминал: «Тут пошли с их стороны, чтоб оставить их по-прежнему, разные происки… Гурко, белорусский помещик, (представил) перехваченное от кого-то письмо, писанное от одного еврея к поверенному их в Петербурге, в котором сказано, что они на Державина, яко на гонителя, по всем кагалам в свете наложили херем, или проклятие, что они на подарки по сему делу собрали 1 000 000 и послали в Петербург, и просят приложить всевозможное старание о смене генерал-прокурора Державина, а ежели того не можно, то хотят покуситься на его жизнь».

Министр юстиции Державин посмел потревожить финансовое положение еврейских магнатов, а такое не прощалось. К Державину явился влиятельный иудей Нота Ноткин и с доброжелательной улыбкой предложил присоединиться к польско-украинскому большинству в комитете. «В одиночку вы всё равно ничего не добьётесь, – растолковывал Ноткин, – а мы предлагаем вам 100, а то и 200 тысяч рублей». Жалованье министра считалось тогда беспрецедентно высоким, но 200 тысяч – это министерский доход почти за 13 лет. С докладом об этой взятке Державин поспешил к государю, захватив с собой и письмо, перехваченное белорусским помещиком Гурко. Александр I письмо взял и обещал разобраться, но ничего за этим не последовало. На следующем заседании комитета Чарторыйский, Потоцкий и Кочубей выступили против запрета на винную торговлю, а В. Зубов испугался и на заседание не явился. Так и постановили. Державинская жалоба на кагалы никаких последствий не возымела. Крестьяне по-прежнему запутывались в долгах и ростовщических процентах. Двойная удавка – водка и кредит – истребляла белорусско-польскую бедноту. «Итак, вместо того чтобы выйти от Государя новому строгому против пронырства евреев приказанию, на первом Собрании Еврейского Комитета открылось мнение всех чинов, чтобы оставить винную продажу у евреев», – с горечью заключил Державин.

Несмотря на важные государственные дела, Державин никогда не оставлял литературного поприща и создал знаменитые оды «Бог» (1784), «Гром победы, раздавайся!» (1791) – русский национальный гимн конца XVIII – начала XIX столетия, «Вельможа» (1794), «Водопад» (1798) и многие другие.

Вот образец поэтического творчества Державина, отрывок из оды «Руина»:

Державин был убежденным патриотом России, и ему повезло жить в обстановке всеобщего национального восторга и жертвенности Отечественной войны 1812 года.

Однако уже в начале века Державин с тревогой расслышал топот внутренней «пятой колонны» – он звучал в культуре и литературе. Дворянские дети сперва учились писать по-французски, а по-русски как придется. Некоторые уже и думали по-французски. Почти все они оказались пленниками моды, а Россия из моды вышла. Державин с ужасом узнавал, что многие русские дворяне – самые рафинированные, самые прогрессивные – восхищались Бонапартом. Над интересами империи, которым Державин посвятил жизнь, они презрительно посмеивались.

Друга и соратника Г. Державина адмирала Александра Семеновича Шишкова (1754–1841) Жуковский прозвал «литературным старовером». В занятия филологией его втянуло составление «Морского треязычного словаря» (1795 г.). При Павле Шишков состоял генерал-адъютантом – докладчиком по флоту. Вступление на престол Александра I заставило Шишкова отойти от двора и углубиться исключительно в «занятия словесности». Ему не нравилась либеральная фразеология Александра, и он видел в туманных декларациях царя влияние французской революции. В своих работах о языке Шишков, начиная с 1803 года, усиленно пропагандировал реставраторские идеи по его восстановлению. С этой же целью он в 1811 году организовал в Петербурге литературное общество «Беседа любителей русского слова». С 1812 г. по 1814 г. Шишков состоял государственным секретарем, с 1824 г. по 1828 г. – министром народного просвещения и главой цензурного ведомства. С 1813 года до самой смерти Шишков был президентом Российской академии.

«Рассуждение о старом и новом слоге российского языка», написанное Шишковым, заставило многих задуматься. Молодое поколение не знало и не желало знать Россию, Шишков видел это и бил во все колокола:

«Всяк, кто любит российскую словесность и хотя несколько упражнялся в оной, не будучи заражен неисцелимою и лишающею всякого рассудка страстию к французскому языку, тот, развернув большую часть нынешних наших книг, с сожалением увидит, какой странный и чуждый понятию и слуху нашему слог господствует в оных. Древний славянский язык, отец многих наречий, есть корень и начало российского языка…» Далее Шишков обличал новейших писателей в том, что они забыли исконный русский язык и начали «вновь созидать оный на скудном основании французского языка». «…Французы учат нас всему: как одеваться, как ходить, как стоять, как петь, как говорить, как кланяться и даже как сморкать и кашлять… Благородные девицы стыдятся спеть русскую песню. Мы кликнули клич, кто из французов, какого бы роду, звания и состояния он ни был, хочет за дорогую плату, сопряжённую с великим уважением и доверенностию, принять на себя попечение о воспитании наших детей. Явились их престрашные толпы; стали нас брить, стричь, чесать. Научили нас удивляться всему тому, что они делают, презирать благочестивые нравы предков наших и насмехаться над всеми мнениями и делами…»

«…Какое знание можем мы иметь в природном языке своём, когда дети знатнейших бояр и дворян наших от самых юных ногтей своих находятся на руках у французов, прилепляются к их нравам, научаются презирать свои обычаи, нечувствительно получают весь образ мыслей их и понятий, говорят языком их свободнее, нежели своим…»

«Французы научили нас удивляться тому, что они делают, презирать благочестивые нравы предков наших и насмехаться над всеми их мнениями и делами. Одним словом, они запрягли нас в колесницу, сели в оную торжественно и управляют нами, а мы их возим с гордостью, и те у нас в посмеянии, которые не спешат отличить себя честию возить их».

И в конце этого замечательного «Рассуждения» он заключал: «Делайте и говорите, что вам угодно, господа любители чужой словесности; но сия есть непреложная истина, что доколе не возлюбили мы языка своего, обычаев своих, воспитания своего, до тех пор во многих наших науках и художествах будем мы далеко позади других. Надобно жить своим умом, а не чужим».

Державин полностью разделял эти мысли своего друга и соратника. Он ведь задолго до Шишкова написал, будучи ещё безвестным поэтом: «Французить нам престать пора…»

Благородство Шишкова проявилось и в том, что он отказался собирать оброк со своих крестьян и существовал на одно казенное жалованье. Это, конечно, сказывалось на благосостоянии адмирала, и скромная обстановка в его доме на Фурштатской удивляла высокородных петербургских посетителей, привыкших к «роскоши, прохладам и негам».

Портрет А. С. Шишкова. Художник О. А. Кипренский

По другую сторону баррикады стоял главный «новатор» Николай Михайлович Карамзин, который выступал за реформу русского языка, за его европеизацию, сближение с немецким и французским языками. Для этого он предложил замену многих исконно русских слов, которые он считал архаизмами, на изобретенные им новые слова, которые были по сути иностранными словами, но написанными русскими буквами, или же переводами немецких или французских слов на русский.

А. С. Шишков взял за образец ломоносовское учение. Он создал языковую программу, выступая за сохранение славянской лингвистики и против внедрения иностранных слов в русский язык. В оппозицию заимствованиям из европейских языков, Шишков предлагал новые слова на славянский манер. В частности, он предлагал ряд заимствований заменить русскими словами: бильярд – шарокат; калоши – мокроступы. Фортепиано он предлагал называть «тихогромом». Хоть это и непривычно, но это звучит для нас понятнее, чем состоящее их двух итальянских слов «фортепиано» (от итал. forte – громко, piano – тихо).

Н. М. Карамзин стремился сделать русский язык приятным для слуха представителей высшего общества, привычных к звуку французской речи. Исходил он из того, что на тот момент дворянство в России говорило преимущественно на французском. Карамзинисты старались формировать русский литературный язык, используя европейские образцы. Применялся метод калькирования, то есть заимствования иноязычных слов, выражений, фраз буквальным переводом соответствующей языковой единицы. Такая калька обычно не ощущается как заимствованное слово, так как составлена из морфем своего языка. Поэтому реальное происхождение таких слов зачастую оказывается неожиданным для человека, впервые его узнающего. Так, например, русское слово насекомое – калька с латинского Insectum (in «на» + sectum «секомое»).

Карамзин придумал много новых слов: промышленность, общественность, будущность, влюбчивость, человечный, общеполезный, занимательный, развитие, впечатление и др. Он также ввел и много заимствований: будуар, эгоист, круиз, карикатура, мост, тротуар, терраса, авансцена; новые фразеологизмы (тоже кальки с французского): убить время, видеть в черном свете, оказаться не в своей тарелке. Стремление Карамзина к сближению письменной и разговорной речи, к выработке норм литературного языка можно было бы признать прогрессивным, если бы одновременно он не стремился очистить русский язык от простонародных, «грубых» элементов.

Развернулась широкая полемика между «новаторами» и «архаистами». Только если архаисты действительно хотели осуществить некий синтез церковно-славянского языка (как они его понимали) с простонародным, то карамзинисты находили, что «светские дамы не имеют терпения слушать или читать их русские комедии и романы, полагая, что так не говорят люди со вкусом».

Широко известно письмо Карамзина к поэту и баснописцу Дмитриеву: «Один мужик говорит пичужечка и парень: первое приятно, второе отвратительно. При первом слове воображаю себе летний день, зеленое дерево на цветущем лугу, птичье гнездо, порхающую малиновку или пеночку и спокойного селянина, который с тихим удовольствием смотрит на природу и говорит: «Вот гнездо, вот пичужечка!» При втором слове является моим мыслям дебелый мужик, который чешется неблагопристойным образом или утирает рукавом мокрые усы свои, говоря: «Ай, парень, что за квас!» Надобно признаться, что тут нет ничего интересного для души нашей… Имя пичужечка для меня отменно приятно потому, что я слыхал его в чистом поле от добрых поселян. Оно возбуждает в душе нашей две любезных идеи: о свободе и сельской простоте».

При разработке «нового слога» Карамзин ориентируется на нормы французского языка и стремится уподобить русский литературный язык французскому. Типичной чертой его «нового слога» становятся перифразы. Следы таких перифраз живут во французском литературном языке (да и в русском) до наших дней. Манерная перифрастическая фразеология была неотъемлемым признаком литературного языка XVIII и XIX веков. Тогда вместо солнце было принято говорить и писать светило дня, дневное светило; вместо глаза – зеркало души и рай души; вместо нос – врата мозга; рубашка обозначалась как верная подруга мертвых и живых; сапожник именовался смиренный ремесленник; саблю заменяло губительная сталь; весну – утро года; юность – утро лет и т. п. Так, у Карамзина встречаем перифразы: магазин человеческой памяти, картинная галерея моего воображения, наслаждайтесь вечером своей жизни и др.

Шишков же высмеивал манерность и напыщенность языка Карамзина. В особой главе своего «Рассуждения…» Шишков приводит образцы карамзинского стиля из его сочинений и заменяет их более простыми выражениями. Например, вместо «когда путешествие сделалось потребностью души моей» – заменить на «когда я любил путешествовать». Или вместо «бедная Геката отражает тусклые отсветки» – на «луна светит». Или «трогательный предмет сострадания, которого уныла задумчивая физиономия» – на «жалкая старушка, у которой на лице уныние и горесть».

Насколько широкий отклик получила борьба двух литературных направлений, свидетельствуют, между прочим, «Воспоминания» С. Т. Аксакова, учившегося в 1806–1807 годах в Казанском университете. Весь его курс разделился тогда на сторонников и противников «нового слога».