Начиная с пансионских лет, по примеру лучшего друга Андрея Тургенева, Василий Жуковский стал вести дневник. Он неустанно воспитывал самого себя, стараясь выработать в себе лучшие человеческие качества. Так, в дневнике за 1804 год он ребром поставил перед собой вопрос, который его постоянно мучил: «Как приучить себя к деятельности? Как сделаться неленивым?» А возник этот вопрос исключительно вследствие того, что поднялся с постели Василий Андреевич в этот день несколько позже обычного, на исходе 7‑го часа. И весь день, как ему казалось, из-за этого пошел прахом – ненужные разговоры, неспособность сосредоточиться. Это его сильно огорчало, и он все искал способы, как перебороть присущую многим природную тягу к бездействию, как достичь быстроты и остроты мышления! И пришел к заключению, что можно это сделать лишь «чтением и старанием не упускать ни одного способного случая к размышлению». И упрекал себя в неумении мыслить: «Ты не умеешь еще рассуждать, не наблюдаешь постепенность в своих мыслях, не знаешь выводить порядочные заключения. Привычка этому научит, но должно хватать времени – или опоздаешь». В это время Жуковский продолжал переводить «Дон Кишота». Он искал всевозможных средств, чтобы свою прозу сделать объемнее, богаче, психологичнее. В его переводе зазвучали живые голоса. Он стремился к изобразительной яркости своего языка, старался сталкивать веселое и печальное, придавая комическому особенное очарование. Особенным было и то, что во многих предыдущих переводах Дон Кишот был представлен как жалкий шут, дворянин, ставший паяцем. Но в переводе Флориана и Жуковского Дон Кишот был героем, преисполненным добродетели. Он всегда обманут окружающей действительностью, избит и без сил, но при первом же зове поруганной справедливости опускает забрало и снова мчится в бой…
Когда он читал готовые главы в Мишенском, то все родные с поразительным единодушием смеялись или плакали над злоключениями бедного идальго в корчмах и на дорогах. А Маша Протасова задумчиво произнесла, что Василий Андреевич сам почти как Дон Кишот, так же, как он – добр, беден и полон фантазий…
Тогда же возникла новая идея у Жуковского: перестроить дом в Белёве, подаренный ему, еще 14‑летнему мальчику, теткой Авдотьей Афанасьевной Алымовой. Он ветхий и старый, но стоит в Белёве на прекрасном месте – на высоком берегу Оки… Мечтал поселиться там с матушкой-турчанкой, с книгами, жить вблизи родных и друзей и работать, видя перед собой луга, поля, рощи, деревни… Вероятно, что хотелось ему жить поближе к Протасовым, он уже очень сильно привязался к этому семейству.
Загорелся этой мыслью, сделал расчеты и пришел к выводу, что можно строить. И тогда пошел к Марье Григорьевне и Елизавете Дементьевне со своими планами. Ждал возражений и протестов, но, к его удивлению, их не было. Марья Григорьевна даже обещала всяческую помощь, в том числе и плотников своих прислать. Вскоре начались строительные работы, которые стали стремительно продвигаться вперед. Девочки, Маша и Саша Протасовы, часто приходили в новый дом Жуковского в Белёве, который уже отделывали изнутри. Поднимались на второй этаж – в кабинет, еще не обставленный мебелью, но светлый, пахнущий свежим деревом, и робкая Маша тут оживала, обо всем расспрашивала. Ей нравилось смотреть из окна за Оку, ее большие грустные глаза освещались тихой радостью. Она не была красавицей, но редко можно было встретить такое милое, привлекательное лицо. У нее стремление ко всему доброму было врожденным. Жуковский чувствовал, что его уроки, его беседы, да и сам он со всеми своими склонностями и талантами, – все стало самой живой частью ее жизни. Ее душа тянулась к его душе безотчетно и безоговорочно, словно по какому-то таинственному внушению…
Жуковский скучал по своим друзьям-писателям и послал письмо Алексею Мерзлякову, зазывая его посмотреть место своего будущего уединения. Тот отвечал: «Нынешний год загуляем к тебе с Воейковым… Дожидайся, брат. Нам не надобно твоего дома, если он не отстроен: мы проживем в палатке. Стихи твои будут нагревать сердца наши, а твоя ласковая, простая дружба украсит самые прекрасные виды, представляющиеся с крутого берега Оки, где строится твоя храмина».
Жуковскому страстно захотелось снова увидеть Карамзина, спросить совета – что делать, как построить свой будущий жизненный путь? Поехал в Москву, потом в Остафьево, Карамзин и в этот раз его дружелюбно принял. Он работал над первым томом русской истории. «Ах, как жаль, – думал Жуковский, – что Андрей Тургенев не дожил до этого! Теперь бы он не сказал, что Карамзин пишет только изящные мелочи. Ведь это он, именно он, взялся за постройку грандиозного здания!»
Вернулся в Мишенское, а в первых числах января 1805 года Жуковский опять поехал в Москву, чтобы встретить издателя Бекетова, который начал печатать второй, третий и четвертый тома «Дон Кишота». А в марте они вместе с Александром Тургеневым поехали в Петербург. Тургенев писал одному из приятелей: «Он прогуляться только едет, а я, бедный, на досаду и на поклоны».
В Петербурге повеяло на Жуковского Европой. Вольно дышалось у Невы. На стрелке Васильевского острова шли работы – ее досыпали, одевали берега в гранит, делали причалы и съезды к воде. Тут заготавливали материалы для гигантского здания Биржи, которую начал строить Тома де Томон. Остров окружен был плывущими и стоящими на якоре кораблями. Жуковский любил смотреть на широкое пространство вод перед Зимним дворцом, на сады и сельские домики островов за Петропавловской крепостью… Петербург словно звал его в далекое путешествие…
Вид на Биржу и Адмиралтейство от Петропавловской крепости. 1810 г. Художник Ф. Я. Алексеев
В апреле Жуковский, вернувшийся в Москву из Петербурга, получил письмо от матери, Елизаветы Дементьевны. Она советовала ему вернуться в Мишенское, рассказывала о том, как продвигается перестройка их дома в Белёве. Дом, собственно, был готов, и теперь строилась «изба людская» для дворовых. «Я тебе, мой друг, – писала турецкая мать, – советую в Москве купить задвижки для растворчатых окон и также крючки, чтобы рамы не бились… Желания твои о моем щастии чрезвычайно меня тронули. Конечно, мой друг, я с тобою надеюсь быть щастлива и спокойна; любовь твоя и почтение, право, одни могут сделать меня благополучной. А во мне ты напрасно сумневаешься, я очень чувствую, какого имею сына, и если когда с тобою бранюсь, то, право, это от лишних хлопот. А когда, даст Бог, мы будем жить в своем домике, то ты можешь быть уверен в моем снисхождении и доверенности; увидишь, что у тебя есть добрая мать, которая только твоего щастия и желает».
В мае Жуковский вернулся в Мишенское. С холма, на котором находилась усадьба, давно уже сошел снег, в парке веяло свежестью. В особой тетради Жуковский составил список того, что ему хотелось сочинить и перевести. Он собирался написать несколько повестей («Марьина роща», что-нибудь из американской жизни в подражание «Атала» и «Рене» Шатобриана), биографии великих людей (Руссо, Лафонтена, Стерна, Фенелона), разные статьи («О садоводстве», «О счастии земледельца», «О вкусе и гении»), романсы, оды, послания. Ему хотелось сделать так много, что на это потребовалась бы целая жизнь, – «Мессиаду» Клопштока и «Потерянный и возвращенный рай» Мильтона, «Оберона» Виланда, «Освобожденный Иерусалим» Тассо, хотя бы отрывки из Гомера, Вергилия, Овидия и т. д. В этом списке были еще «Дон Карлос» Шиллера, стихи Горация и Анакреона, Буало и Вольтера.
В своем дневнике Жуковский наметил «план жизни», во многом списанный с жизни Карамзина: «Путешествовать 3 года – с половины 1806‑го до половины 1809‑го года. Возвратясь, начать выдавать журнал; продолжать это издание четыре года… Потом приняться за какую-нибудь важную работу, которая бы принесла пользу и сделала бы меня более известным в литературе». Изданием журнала Жуковский намеревался скопить такую сумму денег, которая, если положить ее в банк, дала бы ежегодный доход, достаточный для скромной, но свободной жизни. Семья! Совсем бы хорошо, если бы дал бог найти верную жену… И Жуковский стал создавать в своем воображении – себе жену. И как ни странно, но в мечтах будущая жена все больше приобретала черты Маши Протасовой…