В марте 1801 года был убит заговорщиками император Павел. Московская знать почти открыто праздновала это событие. Сразу один за другим посыпались новые указы его сына, Александра I, отменявшие все «ущемления», введенные Павлом.

После смерти Екатерины и восшествия на престол Павел I стал проводить политику, которая во многом противоречила духу правления его матери. Многие его нововведения были строги и справедливы, но они воспринимались как ущемления их прав разбалованными его матерью дворянами. Павел ужесточил требования к офицерам и чиновникам, повсюду была введена непривычная дисциплина. Он ввел ревизии – чрезвычайный надзор за деятельностью органов власти и судов. Многие коррупционные схемы, существовавшие полулегально во времена Екатерины II, были порушены.

Вместе с тем Павел I запретил офицерам уходить в долгосрочные отпуска, требуя от всех военнослужащих постоянно находиться по месту службы. Была ликвидирована практика записывать в полки с целью получения выслуги малолетних дворян. Если до Павла около 70 % офицеров служили чисто формально, то теперь все они вынуждены были находиться в частях и заниматься своими прямыми обязанностями. При этом Павел I выступал за более гуманное отношение к солдатам, чем это было во времена его предшественников. Он запретил начальникам использовать солдат в качестве крепостных крестьян, ограничил сроки службы в армии. Император улучшил солдатское довольствие и повысил качество медицинского обслуживания в армии, увеличил нижним чинам жалование. За ненадлежащее обращение с солдатами офицеров при Павле строго наказывали. В то же время возможность стать офицером император превратил в исключительно дворянскую привилегию, недоступную для выходцев из простого народа. Павел I начал жёстко пресекать произвол помещиков по отношению к крепостным. Своим манифестом он потребовал ограничить барщину тремя днями в неделю, чем вызвал сильное недовольство у дворян, воспринявших это как наступление на свои свободы. Поэтому верхи воспринимали убийство Павла как освобождение, они праздновали и пили шампанское, в то время как простой народ этому событию был совсем не рад.

Портрет императора Павла I. Художник С. Тончи

Был в убийстве Павла и явный английский след, не нравилось англичанам сближение России и Францией и подготовка совместного похода в занятую британцами Индию.

Очень странным было начало нового царствования. Александр I внешне казался добрым и либеральным, но ведь и он был замешан в убийстве своего отца. И об этом знали все – и в Москве, и в Петербурге…

Осенью этого года Андрей Тургенев был переведен по службе в Петербург. 12 ноября Жуковский вместе с семьей Тургеневых провожал его до станции Черная Грязь. Обнимая Андрея на прощанье, он плакал. С Александром Тургеневым и с другими членами литературного общества у него не было такой близости, как с Андреем. С отъездом Андрея он как бы терял опору.

Жуковский мечтал изменить свою жизнь, уйти в отставку и вернуться в Мишенское, где уединиться во флигеле среди книг, холмов и рощ. Все его друзья, закончив образование, служили, но Жуковский воспринимал государственную службу как неволю. Он надеялся, что сможет прожить на деньги, заработанные стихами и переводами. К этому времени он уже окончил перевод первого тома «Дон Кишота». Но он все не решался подать в отставку, – мать и Марья Григорьевна Бунина были категорически против таких его планов.

Но тут помог случай. Руководитель конторы Мясоедов давно был недоволен работой Жуковского и тут сделал ему очередной выговор особенно грубо. Жуковский вспылил и сказал какие-то резкие слова, от которых Мясоедов съежился и молча вышел. Жуковского тут же охватило чувство раскаяния и стыда. Ему не хотелось бунтовать, не в его это было характере. Мясоедов объявил, что дело он передает московскому полицеймейстеру. Жуковскому за нарушение присяги (как и всякий тогдашний чиновник при вступлении в службу, он был приведен к присяге, где был пункт об уважении к начальству) грозил суд. За него сразу же стали хлопотать Прокопович-Антонский и Иван Петрович Тургенев, и суда удалось избежать.

Жуковский написал Марии Григорьевне Буниной и матери отчаянные письма, прося разрешения опять поселиться в Мишенском. 4 мая Бунина отвечала: «Нечего, мой друг, сказать, а только скажу, что мне очень грустно… Теперь осталось тебе просить отставки хорошей и ко мне приехать… Всякая служба требует терпения, а ты его не имеешь. Теперь осталось тебе ехать ко мне и ранжировать свои дела с господами книжниками».

Марья Григорьевна и Елизавета Дементьевна не стали вспоминать о неудачной его службе и встретили сына с искренней радостью. Приехала в Мишенское и сводная сестра Жуковского – Екатерина Афанасьевна Протасова. В имении мужа, Сальково, у нее родились две дочери, в 1793‑м – Маша, в 1795‑м – Саша, но в 1797 году Андрей Иванович Протасов внезапно скончался. Он был богат, но крупно играл в карты и оставил после своей смерти много долгов. Молодая вдова вынуждена была продать Сальково и приехала со своими малолетками в Мишенское к матери. Отныне вся ее жизнь посвящена была дочерям. Еще молодая и красивая (ей не было тридцати), она с этих пор всю жизнь носила белый чепец и черное платье – знак непреходящего траура по любимому супругу…

Елизавета Дементьевна Турчанинова (Сальха). Рисунок В. А. Жуковского

В 1800 году белевский магистрат отвел ей место для постройки дома на Дворянской улице. Дом был выстроен… Сюда Протасова перебиралась на позднюю осень и зиму, у нее здесь бывали все мишенские. Статная, высокая, с горделивой походкой, в строгом одеянии, с решительным выражением лица, Екатерина Афанасьевна походила на королеву Марию Стюарт. Ее дочери, две миловидные, тихие девочки, сильно привязались к Жуковскому. Он гулял с ними в парке, в поле, рассказывал о своем детстве, читал с ними повести Жанлис, рисовал с натуры цветы и деревья. Машу он уговорил вести дневник – откровенный, чтоб видеть в нем себя как в зеркале и потом избавляться от всего нехорошего. Он был ласков с ними, добр. Им все в нем нравилось – его густой, бархатистый голос, длинные кудри, задумчивый взгляд, неожиданный веселый смех… Он подолгу работал у себя в комнате, и они ждали с нетерпением, когда он придет, возьмет их за руки, и они пойдут в парк, в лес у Васьковой горы.

На холме, между парком и Васьковой горой, Жуковский часто сидел с книгой или просто так, размышляя. Ему здесь так было хорошо, что он решил построить на этом месте беседку для работы. Он сделал чертеж, и два плотника соорудили задуманное им здание; подсыпали повыше холм, утрамбовали землю, ошкурили несколько сосновых бревен, покрыли осиновой дранкой крышу.

Юный Жуковский обладал самой романтической внешностью – худощавый, загорелый, в белой рубашке с большим воротником, с черными, длинными кудрями и темными глазами. Он каждое утро приходил в беседку, неся под мышкой несколько книг и тетрадей, и здесь упорно работал. На одном из столбиков этого строения Жуковский начертал карандашом девиз: «Всякий пишущий человек может писать что ему угодно, только надобно садиться за работу с упрямой, твердой решимостью работать во что бы то ни стало!» Эти слова принадлежали английскому писателю Сэмюэлю Джонсону.

Жуковский задумал перевести «Сельское кладбище» Грея. Собственно, хотел он сделать этот перевод для Андрея Тургенева. Тот перевел «Элегию» Грея – и вместе с переводом Жуковского эти две части составили как бы единое целое. Бурность, дисгармоническая резкость, мрачная сила одной должны быть уравновешены стройностью, мелодичностью, меланхолией другого.

Чтобы погрузиться в тему, он стал часто ходить на сельское кладбище, где были похоронены его отец и сестра Варвара. Строчки элегии рождались и пели в нем, наполняя его душу сладким восторгом.

И вот, уже к осени, когда в листве сильно запестрели желтые и красные цвета, Жуковский закончил перевод и прочитал его в беседке всем, кто пришел послушать. Присутствовали Анна и Авдотья Юшковы, обе будущие писательницы и верные друзья поэта, слушала 9‑летняя Маша Протасова… Об этой элегии Жуковский всегда потом говорил: «Первое мое стихотворение…» Она в том же году была напечатана в «Вестнике Европы». Заголовок ее был таков: «Сельское кладбище. Греева элегия, переведенная с английского (переводчик посвящает А.И. Т-у)».

Осенью Жуковский поехал в Москву. Он побывал у Ивана Петровича Тургенева, у которого, по совету Андрея, взял на прочтение новую книгу Шатобриана, только что присланную Андреем, «Гений христианства», на французском языке. «Я недавно изорвал слабое изображение любви своей к Отечеству, увидя те же самые чувства, но изображенные сильным пером в Шатобриане», – писал Андрей.

Обрадовало Жуковского письмо из Мишенского от Екатерины Афанасьевны Протасовой, которая писала о дочерях Маше и Саше: «Дети тебя без памяти любят. Маша очень гордится, что ты уже ей даешь комиссии, и она себя считает от этого порядочным человеком. Собиралась к тебе писать, но я спешу и не дала ей… Журнал ее записывается порядочно, и она очень радуется, что ты его будешь читать». Большеглазая, полная тихой грации, добрая и робкая девочка… Доверчивая, открытая до дна души… Жуковскому захотелось поскорее вернуться в Мишенское, чтобы прочесть ее журнал, то есть дневник… И об этом он написал Андрею. О том, что теперь уже насовсем едет в родные места.

В конце января в Мишенском Жуковский написал стихотворение в честь собственного двадцатилетия – «К моей лире и к друзьям моим»:

Но на этот призыв никто из его друзей не откликнулся. Им некогда было ехать в Мишенское. Мерзляков готовился в университетские профессора и целые ночи проводил над книгами. «Житье с тобою конечно почитаю я выше, нежели житье с чинами и хлопотами, – отвечал Мерзляков, – но, друг мой, у меня есть отец и мать: они не могут быть довольны одним романическим моим житьем. Они давно уже спрашивают, имею ли я чин и состояние». Александр Тургенев учился в Геттингене. Андрей вернулся из Вены в Петербург и тянул служебную лямку. «Вчера писал до того, что спина и глаза заболели, – жаловался он Жуковскому. – Здесь, брат, не то, что в Москве: когда велят, то надобно делать».

В Мишенском Жуковский беседовал с Екатериной Афанасьевной о Карамзине. Карамзин в 1801 году женился на младшей сестре ее покойного мужа. Он был счастлив и иногда писал Екатерине Афанасьевне как родственнице краткие письма. В марте 1802‑го у Карамзиных родилась дочь Софья. Но не прошло и месяца, как слабая здоровьем жена его скончалась, не оправившись от родов… Екатерина Афанасьевна была на похоронах и тогда сблизилась с Николаем Михайловичем.

Весной 1803 года Жуковский задумал съездить к Карамзину в Свирлово, где он жил на даче под Москвой. Поначалу никак не мог решиться, но ему помогла рекомендательным письмом Екатерина Афанасьевна. Он писал ей из Свирлова: «Его знакомство для меня – счастье, и верно мой добрый дух сказал вам, чтобы вы послали меня с письмом к нему: без того я бы к нему от своей глупой застенчивости не поехал». Карамзин встретил его ласково, говорил с ним откровенно, хотя и поучительно. Он был невысок ростом, черноглаз, в коротких волосах его начинала серебриться седина. В утренние часы оба они работали. По вечерам гуляли в Останкино, которое граф Шереметев только что великолепно обстроил.

А в середине июля 1803 года Жуковский получил трагическое известие. Пришло письмо от отца Андрея Ивана Петровича Тургенева, который сообщал о скоропостижной кончине сына. Жуковский читал: «Занемог покойный от простуды… болезнь страшная и крутая… похитила ево у нас…Лечил лучший медик государев… А мой цвет увял в лучшую пору! Скосила его жестокая смерть!»

Умер Андрей Тургенев. В это было страшно поверить. Его лучший друг и один из талантливейших молодых русских поэтов. Ведь совсем недавно, в 1802 году, Андрей написал известное стихотворение «К Отечеству»:

До ночи бродил Жуковский по окрестностям усадьбы, не находил себе места от душевной муки. Ранним утром закончил он письмо к отцу Андрея, Ивану Петровичу Тургеневу. «Не думаю и не хочу утешать вас, – писал он. – Только нынче узнал я о своем несчастии. Что делать? Мое сердце разрывается, но горесть и слезы его не возвратят… Он так был достоин жизни! Теперь, признаюсь, жизнь для меня потеряла большую часть своей прелести: большая часть надежд моих исчезла. Мысль об нем была соединена в душе моей со всеми понятиями о щастии». Вскоре вылились из-под его пера строчки короткой элегии «На смерть незабвенного человека»: