Выпускник Благородного пансиона Жуковский получил место в бухгалтерский стол Главной Соляной конторы в Москве. Место это было достаточно престижное. Известно, что именно на соли ловкачи и пройдохи умели делать целые состояния. Но, конечно, это не касалось юного поэта Жуковского, который этой скучной службой сильно тяготился.

21 февраля 1800 года 17‑летний Жуковский приступил к работе. Жил он в доме Юшковых, где ему отвели две комнатки на антресолях. По пансионской привычке просыпался в пять часов, пил чай и начинал работать над стихами и переводами. До начала службы выкраивалось около трех часов. К концу 1800 года у него уже сложилось много планов и литературных дел.

Алексей Мерзляков, зная, сколь горестно для гордой юности безденежье, отвел товарища к известному книгоиздателю Зеленникову, который заказал Василию Андреевичу перевод четырехтомного романа Августа Коцебу. Роман назывался «Младенческие мои причуды», но Жуковский дал ему иное, в духе времени, заглавие: «Мальчик у ручья, или Постоянная любовь». У этой книги вскоре появились читатели и почитатели. Она, как и повесть «Королева Ильдегерда» – следующая переводческая работа Жуковского, – стала тогда любимым чтением в семьях дворян России. Из-за трудного материального положения Зеленников обещал поэту платить за переводы лишь по случаю и лишь столько, сколько сможет. Но сверх платы обязался давать книги, из неходовых.

У Жуковского постепенно собралась солидная личная библиотека. Тридцать пять томов большой французской энциклопедии Дидро подарила ему в честь окончания пансиона Марья Григорьевна Бунина (это было приобретение покойного Афанасия Ивановича). Подарила она Василию и слугу – крепостного Максима. У Зеленникова в счет будущих переводов взял Жуковский «Естественную историю» Бюффона в тридцати шести томах на французском языке. Он купил несколько исторических сочинений на французском и немецком языках, переводы греческих и латинских классиков, полного Лессинга готическим шрифтом. Адам Смит, Шарль Бонне, аббат Баттё, Несторова летопись, изданная в Петербурге в 1767 году, философские труды лорда Шефтсбери – книга за книгой становились на его полки, прочитанные, с многочисленными пометками и закладками.

Однако как только Василий Андреевич приходил на службу, то его охватывало отвращение к окружающей его обстановке: расшатанные и ободранные конторки, потрескавшиеся шкафы и облупившиеся стулья – все чуть ли не времен царя Алексея Михайловича, все полно серых и синеватых бумаг, папок, облитых клеем и закапанных воском от свеч. В помещении стоял особенный, отвратительный канцелярский запах – мышей, бумаги и плесени. Конторские чиновники почти все были в годах. Жуковский с грустью думал об Иностранной коллегии архива, где служили братья Тургеневы. Там, конечно, тоже старые шкафы и облака бумажной пыли, но зато вокруг одна молодежь! И свобода! Можно рыться в грамотах и актах, как это с азартом делает сейчас Александр Тургенев, который от литературы все более склоняется к истории…

В Соляной конторе среди говора и шарканья, прелых запахов и чернильных пятен Жуковский, положив лист бумаги на груду шнуровых книг, писал другу Алексею Мерзлякову: «Надежда, кроткая посланница небес! тебя хочу я воспеть в восторге души своей. Услышь меня, подруга радости!.. Сопутствуй мне на мрачном пути сей жизни». Тот тоже жаловался на усталость души, на несбыточность мечтаний. Жуковский, обложившись штабелями папок, отвечал ему: «Тот бедный человек, кто живет на свете без надежды; пускай будут они пустые, но они всё надежды… Я пишу всё это в гнилой конторе, на куче больших бухгалтерских книг; вокруг меня раздаются голоса толстопузых, запачканных и разряженных крючкоподьячих; перья скрипят, дребезжат в руках этих соляных анчоусов и оставляют чернильные следы на бумаге; вокруг меня хаос приказных; я только одна планета, которая, плавая над безобразною структурою мундирной сволочи, мыслит au-dessus du vulgaire (выше обыкновенного, фр.) и – пишет тебе письмо».

А. Ф. Мерзляков. Старинная гравюра

Алексей Мерзляков был старше Жуковского на 5 лет. После окончания в 1798 году Московского университета первым и с Большой золотой медалью он был оставлен на кафедре Российского красноречия, стихотворства и языка. С 1804 года он уже профессор красноречия и поэзии в Московском университете (1804–1830 гг). Уже через несколько лет на знаменитые публичные лекции, которые читал Алексей Мерзляков, собиралась вся московская знать. Современники вспоминали: «Москва ничего подобного не слыхивала». Мерзляков был учителем Александра Грибоедова, Петра Вяземского, Петра Чаадаева и других выдающихся писателей и поэтов. Ученики в своих воспоминаниях называли его «красотой университета». Мерзляков написал много замечательных стихотворений для своего времени; перевел с итальянского «Освобожденный Иерусалим» Тассо, а также произведения древних поэтов, греческих и римских: Пиндара, Феокрита, Софокла, Еврипида, Вергилия, Горация. Романсы Мерзлякова, в которых он подражал народным песням, пользовались большим успехом, а некоторые и до сих пор поются. Вот, к примеру, одна из них:

Таков был этот одаренный друг Жуковского. Все больше сближался Жуковский и с Андреем Тургеневым. В ноябре 1800 года Тургенев подарил Жуковскому две книги: «Ироическую песнь о походе на половцев удельного князя Новагорода-Северского Игоря Святославича» – найденное и опубликованное графом Мусиным-Пушкиным древнерусское эпическое произведение – и лейпцигское 1787 года издание «Вертера» Гёте.

В одном Жуковский был не согласен со своими друзьями – он не понимал и не одобрял их критики Николая Карамзина, которым не уставал восхищаться. Однако это была не простая критика, она стала отражением возникшего тогда противостояния между архаистами и новаторами. Лидерами первого консервативно-патриотического движения стали поэт Г. Державин и писатель, государственный деятель адмирал. А. Шишков, в то время как лидером прогрессистов-новаторов был писатель-сентименталист Н. Карамзин. Последний выступал за реформу русского литературного языка, а Шишков и Державин – за его сохранение.

В начале века Жуковский решил заняться переводом шеститомного «Дон Кишота» Михаилы Серванта во французской переделке Флориана и печатать свои переводы у издателя Бекетова. Когда Жуковский перевел статью Флориана «Жизнь и сочинения Серванта», в предисловии к которой сказано, что «Дон Кишот – сумасшедший делами, мудрец мыслями. Он добр; его любят; смеются ему и всюду охотно за ним следуют», то был просто счастлив. Потом принялся за главу, которая следовала за предисловием. «Никто еще в России не знает Дон Кишота таким, каков он есть!» – думал он. В предшествующих русских переводах Дон Кихот выглядел дураком и сумасбродом, всех занимали только его нелепые приключения. Но Флориан дал понять, и Жуковский хорошо почувствовал, что книга Сервантеса не грубый фарс, а великое творение мудреца, поборника справедливости и добродетели… Эта работа Жуковского над «Дон Кишотом» растянулась на несколько лет (первый том вышел в 1804-м, последний – в 1806 году).

А. И. Тургенев. Неизвестный художник

В 1801 году молодые московские поэты решили создать Дружеское литературное общество. Ядром этого общества стал триумвират – Алексей Мерзляков, Андрей Тургенев и Василий Жуковский. Членами общества стали брат Андрея Тургенева Александр, Андрей Кайсаров, Александр Воейков. Вскоре Кайсаров предложил принять своих братьев Михаила и Паисия.

Мерзляков написал «Законы дружеского литературного общества». 12 января 1801 года в доме Воейкова на Девичьем поле состоялось самое первое организационное собрание. В предвкушении дружеской встречи Воейков приказал расчистить в саду засыпанную снегом аллею, хорошо натопить комнаты, поправить ступеньки на расшатанном крыльце. В одной комнате расставил кресла вокруг большого стола, в другой все было приготовлено для дружеского ужина. Жуковский пришел пешком, в сумерках, когда уже не видны были башни Новодевичьего монастыря. Когда все расположились в креслах, Мерзляков встал и начал читать по-немецки «Оду к радости» Шиллера. Это произвело на всех необыкновенное действие.

– Друзья! – воскликнул Мерзляков. – Что соединило нас? Дух дружества! Что значим мы каждый сам по себе? Почти ничего. Вместе преодолеем мы трудности и достигнем цели. Вот рождение общества! Один человек, ощутив пламя в своем сердце, дает другому руку и, показывая в отдаленность, говорит: там цель наша! Пойдем, возьмем и разделим тот венец, которого ни ты, ни я один взять не в силах! В нашем обществе, в этом дружественном училище, получим мы лучшее и скорейшее образование, нежели в иной академии.

Мерзляков разложил перед собой листы и стал читать статьи законов общества:

«Цель общества – образовать в себе талант трогать и убеждать словесностью: да будет же сие образование в честь и славу Добродетели и Истины целью всех наших упражнений. Что должно быть предметом наших упражнений? Очищать вкус, развивать и определять понятия обо всем, что изящно и превосходно. Для лучшего успеха в таких упражнениях надобно: первое – заниматься теорией изящных наук… Второе – разбирать критически переводы и сочинения на нашем языке. Третье – иногда прочитывать какие-нибудь полезные книги и об них давать свой суд. Четвертое – трудиться над собственными сочинениями, обрабатывая их со всевозможным рачением». Правила вновь созданного «Дружеского литературного общества» были подписаны всеми его участниками в тот же день, 12 декабря 1801 года. Это дружеское общество соединяло юношество университета и пансиона.

Решено было собираться по субботам вечером. Порядок принят был следующий: заседание открывает очередной оратор речью на какую-нибудь «нравственную» тему; затем секретарь читает сочинение одного из членов общества, не объявляя его имени (иногда и сам автор); потом чтение вслух какого-нибудь образцового произведения. Сочинения членов общества должны отдаваться для лучшего прочтения и приготовления к их разбору на дом. Дело пошло очень хорошо. Принятый порядок, правда, беспрестанно нарушался. Все говорили разом, поднимался спор, иной раз брань, хотя и дружеская. Начались обиды, объятия, пожимание рук, хохот… Никогда, ни одно заседание не обходилось без шампанского и громогласных песен.

На очередных встречах Мерзляков произнес еще несколько речей: «О деятельности», «О трудностях учения». Александр Тургенев выступил с «Похвальным словом Ивану Владимировичу Лопухину», Андрей Кайсаров – с речами «О кротости», «О том, что мизантропов несправедливо почитают бесчеловечными», Михаил Кайсаров – «О самолюбии», Воейков – «О предприимчивости».

Блестящие речи о поэзии и русской литературе произнес Андрей Тургенев.

– Русская литература! Русская! – говорил он. – Можем ли мы употреблять это слово? Не одно ли это пустое название?.. Есть литературы французская, немецкая, есть английская… Но есть ли русская? Читай английских поэтов, и ты увидишь дух англичан. То же французы и немцы – по произведениям их можно судить о характере их наций. Но что можешь ты узнать о русском народе, читая Ломоносова, Сумарокова, Державина, Хераскова и Карамзина? В одном только Державине найдешь очень малые оттенки русского. А в поэме Карамзина «Илья Муромец» – русское название, русские слова, но больше – ничего!

Все знали, что Андрей увлекался изучением фольклора и русскими народными песнями. Он постоянно выступал с критикой творчества Николая Карамзина, обличая льстивые оды и требуя от литературы патриотического содержания.

Жуковский зимой и весной 1801 года произнес три речи: «О дружбе», «О страстях» и «О щастии».

– Я буду говорить с вами о дружбе, – так начал он свою речь 27 февраля. – Что больше и приятнее может занимать нас в эти минуты, посвященные всему доброму, как не дружба – небесная, благодатная, услаждающая горести, оживляющая радости и наслаждения житейские?.. Дружба не боится ни злобы, ни предрассудков, никакая сила не может разлучить сердец, соединенных самою природой… Она есть чистый, неразрывный союз двух сердец, рожденных одно для другого… Человек без человека был бы самою бедною, беспомощною тварью на свете!.. Счастлив тот, кто нашел себе друга испытанного, постоянного, кто нашел его тогда, когда он более всего нужен. Не довольно того, чтобы уметь выбирать друга, должно уметь всегда быть ему другом… Эгоизм не может существовать вместе с дружбой – перестаньте быть эгоистами, и вы исполните все, чем обязаны друзьям своим…

Конечно, все это было не ново. Жуковский подчеркивал это, цитируя древних и новых писателей, приводя суждения философских школ. Новое было то, что члены дружеского литературного общества (пусть и не все) стали этим жить. Это были их личные судьбы, страсти, дружба, любовь, добродетель. И какой высокой нравственностью озарились их души – отныне и на всю жизнь!

Эти вечера в старом доме Воейкова на Девичьем поле надолго запомнились всем его участникам. Андрей Тургенев писал: