С сентября 1814 года, оскорбленный унизительным с ним обращением у Протасовых, Жуковский живет у Авдотьи Киреевской в Долбино. Ему предоставили две комнатки, в которых он обустроился по своему вкусу. Кабинет вскоре принял аккуратный, ухоженный вид. Каждая вещь, как и всегда у Жуковского, находилась строго на своем месте. В шкафах выстроились его книги; на стол легли толстые тетради для записей… Над бюро он повесил портрет Маши, им же нарисованный. В шкафу – прядь ее волос. Это Авдотья Петровна пожертвовала часть из тех, что ей когда-то подарила Маша. В ответ на жалобы Жуковского по поводу предстоящей разлуки – отъезда Протасовых с Воейковыми в Дерпт – Маша пишет: «Базиль! Ты слишком огорчаешься разлукой! Скажи, много ли ты имеешь утешения теперь, будучи вместе?» Маша переживает, что из-за любовных огорчений руки у поэта опускаются и стихи не пишутся. Она надеялась, что теперь все будет по-другому. Он в Долбино, свободен и одинок – все для поэзии. Она призывает поэта посвятить себя творчеству без остатка: «Ты пообещаешь мне много заниматься, Базиль, твои сочинения станут моей славой и моим счастьем… Если бы ты знал, сколько меня упрекала совесть за то бездействие, в котором ты жил до сих пор! Я не только причина всех твоих горестей, но даже и этого мучительного ничтожества, которое отымает у тебя будущее, не давая в настоящем ничего кроме слез. Итак, занятия! непременно занятия!»

Маша призывает его ехать в Петербург: «Я буду жить для тебя, и, верно, придет время, что буду жить и вместе, но теперь еще это невозможно… О Базиль! Что нас разлучит? Цель, желания, надежды, действия – одни! А какое счастье еще нас ожидает! Оно будет! Бог мне это говорит!» Призывы Маши пали на благодатную почву и пробудили Жуковского. В нем закипели планы: «Писать (и при этом правило – жить как пишешь, чтобы сочинения были не маска, а зеркало души и поступков)… Слава моя будет чистая и достойная моего ангела, моей Маши». Он смог погрузиться в работу и даже лозунг себе придумал: «Дух бодрый на дороге бед!»

В Долбине Жуковский написал послание к Воейкову – как бы в ответ на его только что написанную сатирическую поэму «Дом сумасшедших», где Воейков высмеял кого только мог – и славянофилов и карамзинистов. В этот «дом» он упрятал и Жуковского, и даже самого себя. Нападки Воейкова на адмирала Шишкова удивили Жуковского и Тургенева, ведь он выставлял себя его приверженцем. Еще в 1810 году Александр Тургенев писал Жуковскому: «Важный недостаток в Воейкове есть его привязанность и уважение к Шишкову, которого он почитает большим знатоком русского языка и тонким критиком».

Жуковский несчастлив, видит, что непреодолимые препятствия стоят на пути его мечтаний – семейной жизни с любимой Машей, и он заполняет душевную пустоту творчеством. «Жизнь без счастья кажется мне теперь чем-то священным, величественным», – писал он Воейкову. А в ноябре сообщает А. Тургеневу, что он «в стихах по уши», что «шутя-шутя написал пять баллад, да еще три в голове». И действительно, в октябре – ноябре 1815 года в Долбине он написал и перевел необыкновенно много стихотворений: «К самому себе», «К Тургеневу», «Добрый совет», «Библия», «Мотылек», шесть «Эпитафий», «Желание и наслаждение», два послания к Вяземскому и др.

Вид усадьбы А. П. Киреевской на село Долбино. Рисунок В. А. Жуковского

Эта осень оказалась настолько плодотворной, что Жуковский заподозрил в этом даже некий недобрый знак: «Я точно спешил писать, как будто бы кто-нибудь говорил мне, что это последний срок, что в будущем все пойдет хуже и хуже, и что мой стихотворный гений накануне паралича. Дай Бог, чтобы предчувствие обмануло!» Предчувствия очень мучили Жуковского в эту осень. Он заразил ими и верную подругу Авдотью Киреевскую.

«Помните, как вы, – вспоминала она позднее, – писали “Послание к царю”? Как уверены были, что не удастся его кончить? Помните ли “Эльвину и Эдвина”? Каким она нас страхом поразила? Вас как изобретателя, а меня за вами. Как мы не смели сообщить друг другу своей боязни… Помните ли “Валленштейна”? Помните Шиллерову историю о 30‑летней войне, и как суд неба, произнесенный над Густавом Адольфом, поразил вас? Милый друг! сколько раз мы делали себе химеры счастья и несчастья; сколько раз плакали и радовались над мечтами нашего воображения».

Однако среди мрачных предчувствий мелькнул и светлый луч надежды – путем переписки с Екатериной Афанасьевной Жуковский добился ее разрешения следовать за Воейковыми и Протасовыми в Дерпт. Однако она поставила жесткое условие – с этого времени Жуковский должен полностью пожертвовать своими чувствами к Маше и играть в их семье лишь роль ее брата и Машиного «отца»!

Жуковский был несказанно рад и этому, только бы оказаться опять рядышком с Машей. Он передал любимой дневник, где писал с восторгом: «Мы будем вместе; вместе! как мило это слово после двух горьких месяцев горькой мысли, что мы расстались». Далее он сообщает, что собирается написать «план нашей жизни (ангел, нашей!)», и действительно начал писать подробный план, который он назвал «план счастья»: «Первое – чтобы мы имели доверенность. Наша цель. Обхождение взаимное. Образ жизни семейный. Жизнь для других. Не иметь никакой посторонней цели». В этом плане он расписал все домашние дела и кто чем будет заведовать: например, Воейков – «лошади, овес, сено, дрова, люди»; Жуковский – «чистота в доме, библиотека, починки в доме». Составил общую смету всего расхода: на дом, отопление и освещение, на лошадей, на жалование и одежду людям… Кроме того, составил самое детальное расписание дня и руководство к тому, как себя вести, как создавать нужную обстановку – любви, дружбы, покоя для всех… Об отношениях своих с Машей он пишет: «Любить – значит теперь для нас иметь согласие в чувствах и мыслях, но помнить, что мы дали слово. С этим обещанием соглашать свои поступки. Отличие позволенного от непозволенного. Позволенное – все ласки сестры и брата… Довольствоваться тем, что мы не разлучены, что мы уверены друг в друге».

Жуковский перестал бунтовать и внешне смирился с тем, что не быть ему мужем Маши. Согласился на все требования Екатерины Афанасьевны: в протасовской семье он будет исполнять роль лишь ее «брата», а для Маши – роль «отца». И все ради того, чтобы иметь возможность жить снова с семьей Протасовых, с которой он давно слился в одно неразделимое целое. Приехав в Муратово, чтобы попрощаться с Протасовыми перед их скорым отъездом, он решил еще раз объясниться с Екатериной Афанасьевной и сообщил об этом Маше: «Сказав ей (Екатерине Афанасьевне) решительно, что я ей брат, мне должно быть им не на одних словах, не для того единственно, чтобы получить этим именем право быть вместе. Если я ей говорил искренно о моей к тебе привязанности, если об этом и писал, то для того, чтобы не носить маски – я хотел только свободы и доверенности. Это нас рознило с нею. Теперь, когда все, и самое чувство, пожертвовано, когда оно переменилось в другое лучшее, в нежнейшее, нас с нею ничто не будет рознить. Но, милый друг, я хочу, чтобы и ты была совершенно со мною согласна, чтобы была в этом мне и примером и подпорою; хочу знать и слышать твои мысли. Как прежде ты давала мне одним словом и бодрость, и подпору, так и теперь ты же мне дашь и всю нужную мне добродетель. Чего я желал? Быть счастливым с тобою! Из этого теперь должно выбросить только одно слово, чтобы все заменить. Пусть буду счастлив тобою! Право, для меня все равно – твое счастие или наше счастие. Поставь себе за правило все ограничить одной собою, поверь, что будешь тогда все делать и для меня. Моя привязанность к тебе теперь точно без примеси собственного и от этого она живее и лучше…» Маше было тяжело, она перестала понимать свою мать и ее железное упрямство. Но не понимала она до конца и Жуковского, который как будто отшатнулся, он теперь уже не ее нежный возлюбленный, а «дядя» или «отец». Она стала чувствовать себя одинокой. Сестра – замужем, мать – чужая! В ожидании скорого отъезда она продала свое фортепьяно, стоившее две тысячи рублей, и купила другое – за четыреста, а тысячу шестьсот раздала бедным крестьянам. «1600 рублей, – писала она Жуковскому в Долбино, – могут сделать совершенное благополучие пяти семейств, которые не имеют хлеба насущного». Она растила в муратовском доме трех мальчиков-сирот, занималась лечением крестьян и принялась изучать повивальное дело. Тихо-тихо, сторонясь ото всех, существовала она в родном доме, одиноко бродила в парке. Она предчувствовала, что жизнь ее погублена, но Жуковского по-прежнему старалась ободрять, призывая его к «занятиям». И он, захваченный своими планами, своей работой, своим несчастьем, не всегда мог представить себе всю глубину Машиных переживаний.

Жуковский засыпал любимую новыми стихами. Она переписывала их для себя. В трагических балладах «Алина и Альсим», «Эльвина и Эдвин» и «Эолова арфа» было много от его собственной жизни, а значит и от жизни Маши. Невзирая на то, что две первые баллады переводные. Поэзия Жуковского еще более роднила души бедных влюбленных.

«Эолову арфу» Маша выучила наизусть. Эта грустная, прихотливо-музыкальная поэма захватила всю ее душу: сколько в ней красоты, чистого чувства, горькой правды, которая ведома только ей и Жуковскому! Маша повторяла про себя строфы баллады, и каждый раз они приводили ее в трепет: почти не верилось, чтобы слова так могли выразить муку души, так глубоко проникнуть в трагедию идеальной любви, так тонко передать слитые воедино тоску и счастье… А рассказывал в этой поэме Жуковский грустную историю царской дочери Минваны и бедного певца:

В Долбине Жуковский начал большое стихотворение «Певец в Кремле». «Певец во стане, – писал он Тургеневу, – предсказавший победы, должен их воспеть; и где же лучше, как не на кремлевских развалинах». Он писал его в Долбине, в Черни и потом заканчивал в Москве. Эта вещь продвигалась с трудом, он никак не мог найти верный тон. Жуковский намеревался закончить его в Дерпте. Воейков все просил отсрочек у начальства, наконец отъезд был назначен на январь 1815 года. И тут новый удар свалился на Жуковского – Екатерина Афанасьевна вдруг запретила ему ехать с ними в Дерпт. Он послал ей письмо, в котором просил объяснения. «Мы говорили, – сообщает он Маше, – этот разговор можно назвать холодным толкованием в прозе того, что написано с жаром в стихах. Смысл тот же, да чувства нет. Она мне сказала, чтоб я до июля остался в Петербурге – потом увидит. Одним словом, той сестры нет для меня, которой я желаю и которая бы сделала мое счастие. Еще она сказала: дай время мне опять сблизиться с Машей; ты нас совсем разлучил. Признаюсь, против этого нет возраженья, и если это так, то мне нет оправдания; к я поступаю, как эгоист, желая с вами остаться!».

Протасовы и Воейковы готовились к отъезду, но бедный Жуковский не знал даже дня их отбытия. Чтобы не упустить, может быть, последней возможности разговора с Екатериной Афанасьевной, он в середине января 1815 года выехал в Москву, надеясь встретиться с ними там, на полпути к Дерпту. «Покрытая пожарным прахом» Москва как бы отвечала своим видом состоянию его души. «Теперь пишу из священной нашей столицы, покрытой прахом славы, – писал он Тургеневу, – в которую я въехал с гордостью русского и с каким-то особенным чувством, мне одному принадлежащим, как певцу ее величия».

Он остановился у Карамзина на Малой Дмитровке, дожидаясь приезда родного семейства. И вот они приехали: Екатерина Афанасьевна – воплощенная суровость, Воейков – самоуверенность. А Маша покашливала и старалась скрыть грусть. В отчаянии Жуковский пишет Тургеневу: «Каждая минута напоминает мне только о том, чего я лишен, и нет никакого вознаграждения… Мы не можем подойти друг к другу свободно… Теперь вопрос: что же будет с нами, – с нею и со мной? Дойти ко гробу дорогою печали. Более ничего!»

В конце января все они уехали в Дерпт. Жуковскому было милостиво велено «ждать». Но чего? И куда вообще деваться? Он был в растерянности. Остаться в Москве? Ехать в Петербург? Первого февраля он сообщил Тургеневу, что проживет еще «дней десять» в Москве, а четвертого марта: «Еду прямо в Дерпт, где пробуду сколько возможно менее, потом – в Петербург».

Удивительно разнилась судьба Воейкова и Жуковского. Воейков получил кафедру, уезжал в Дерпт с молодой и блистательной женой. Все ему удавалось. В семье, которую Жуковский полагал своей, именно Воейков теперь считался божком, в Дерпте должен был основать прочное и устроенное гнездо.

Жуковский отвергнут и отброшен презрительно, не без унизительности. Временами ему запрещается даже бывать в доме, который для него все. Близкие его уезжают в Дерпт. А ведь он свое единственное собственное жилище в Хорхе для них продал. Отнята надежда на брак и на счастье, он бездомен. Единственное, куда он может приклонить главу, это в Долбино, к кузине Авдотье Петровне Киреевской. Он разбит по всей линии.

Воейков – завоеватель, Жуковский – побежденный. Разительное отличие этих двух характеров: в то время как Воейков – амбициозный покоритель, Жуковский – смиренный и любящий проситель. Но время все поставит на свои места! А между тем 7 марта 1815 года Жуковский покинул Москву и отправился в Дерпт.