Жуковский готовился к новому разговору с Екатериной Афанасьевной. Он думал о тех способах, которыми можно было бы добиться ее разрешения на брак с Машей. Случай навел его на одну удачную мысль… Екатерина Афанасьевна восторгалась Иваном Владимировичем Лопухиным, только и твердила о его благородной и честнейшей душе. Он был для нее несомненным высоким авторитетом! И. В. Лопухин – это русский философ, публицист, мемуарист, издатель, с 1807 года действительный тайный советник, сенатор. Так случилось, что он крестил в Орле новорожденного ребенка – кого-то из рода Протасовых. А после этого навестил в Муратове Екатерину Афанасьевну и произвел на нее неизгладимое впечатление.

И вот Жуковский зимой 1814 года решил сделать визит в Савинское к Лопухину, чтобы заручиться его поддержкой. Он рассказал о своей любви к Маше и попросил его быть посредником, поговорить с Екатериной Афанасьевной, чтобы получить ее разрешение на женитьбу. Лопухин пообещал написать Протасовой и уговорить её дать согласие на брак.

Жуковский вновь воспрянул душой. Он восторженно писал: «15 февраля был для меня день счастья и восхитительной надежды. Я поехал в этот день из Муратова с тем, чтобы увидеться с Иваном Владимировичем… Я ехал с веселыми мыслями. Более нежели когда-нибудь мне весело было смотреть на ясное небо, которое было так же прекрасно, как надежда, которою в ту минуту украшалось мое будущее… Я не обманулся. Иван Владимирович, которому я открыл свои обстоятельства, одобрил меня. При моем отъезде от него он меня благословил. Дни, проведенные у него, только что утвердили меня в том расположении, с каким я к нему поехал. С нетерпением жду той минуты, в которую счастье даст мне новую жизнь».

Жуковский, убежденный, что «благословение» Лопухиным его союза с Машей склонит, наконец, Екатерину Афанасьевну на согласие на их брак, уже располагался в своем великолепнейшем воздушном замке…

И вот в марте (по другим сведениям, в апреле) 1814 года у Жуковского состоялось новое решительное объяснение с Екатериной Афанасьевной. Он еще раз попросил у нее руки Маши. Ее глаза расширились и потемнели от гнева, но она сдержалась, ответила сухо:

– Никак нельзя. Тебе закон христианский кажется предрассудком, а я чту установления церкви.

– Я вам не родня: закон, определяющий родство, не дал мне имени вашего брата.

– Я не соглашусь. Ведь не пойдете вы с Машей против моей воли?

– Нет.

– Мне Маша давеча сказала то же… Ты настроил Машу против меня!

– Неужели важнее остаться правой, чем дать нам счастье? Ведь Маша сказала вам, что любит меня.

– Все равно я не допущу беззакония.

– Иван Владимирович Лопухин вами уважаем. Мог ли бы он одобрить беззаконие?

– Лопухин – не мог бы.

– Но он согласен со мной!

– Если мнение Ивана Владимировича с твоим согласно, то это только переменит мое мнение об нем.

– Ваше сердце для меня ужасная загадка, – сказал Жуковский и вышел…

«Господи! как же она не видит счастья Маши, ведет ее ко гробу!» – думал, уходя, Жуковский.

А. А. Протасова. Художник Ю. Олешкевич

Протасова-старшая не только отказала поэту, но и запретила ему появляться в их доме. Между тем Воейков, уже профессором в Дерпте, вернулся в марте в Муратово. В марте 1814 года он был помолвлен с Сашей. Свадьбу назначили на июль. Он теперь водворился в доме Протасовых почти как хозяин. Проявив свою властную натуру, он, хотя и несколько преждевременно, занял положение главы семьи. Екатерина Афанасьевна охотно подчинилась ему, а вслед за ней и дочери…

Но Жуковский заподозрил двуличность Воейкова. «Со мною жестокие разговоры на счет Екатерины Афанасьевны, а у нее целование рук и ног. Мне – даже предложение увезти Машу», – записывает Жуковский. Кто знает, может, Воейков был и прав, пора было перестать умолять Екатерину Афанасьевну, выпрашивая ее милостей, и действовать более решительно?

Сокрушенный Жуковский уехал в Долбино, к своему верному другу и родственнице Авдотье Петровне Киреевской. Уже около месяца она жила там с детьми. Огромный дом на широком холме, сад, река Выра в русле глубоком, как ущелье, деревня на другом берегу с прекрасным храмом Успения Пресвятой Богородицы – все еще в снегу, но уже сером, влажном, – воздух веял весенней свежестью… С каким весельем встретили Жуковского дети – Ваня и Петушок! Как рада была Авдотья Петровна, снявшая наконец траурное платье, надетое из-за смерти мужа. Свежая и молодая, с сверкающими глазами…

Авдотья Киреевская, которой Жуковский передал свой разговор с Екатериной Афанасьевной, взволновалась и решила делать все возможное, чтобы помочь другу. Она написала Екатерине Афанасьевне отчаянное письмо, призывая ее согласиться на счастье Маши и Жуковского, а в искупление этого, пусть и выдуманного, греха она клялась оставить своих детей и уйти в монастырь. Протасова отвечала: «Дуняша, милый друг, ты меня ужасаешь: что это за предложение ты мне делаешь? Ты все забыла: Бога, детей, Машу, твои должности, о себе я уже не говорю; ты ни о чем не думаешь, кроме страсти Василья Андреевича, и для удовлетворения ее ты все бросаешь». И сама притворно стала угрожать тем же: «Я пойду в монастырь точно… Любовь моя к Василию Андреевичу так чиста, я… видела и в нем к себе истинную любовь брата, а это были все одни искания для получения Машиной руки».

Жуковский не мог оставаться на одном месте – он поехал в Чернь, останавливаясь на постоялых дворах, никуда не спеша. «Я теперь скитаюсь, как Каин с кровавым знаком на лбу, – писал он Тургеневу. – Если ничего не удастся, то надобно будет отсюда бежать, и все-все для меня переменится. Никакой план не представляется мне, и ни к какому не лежит сердце. Ведь это не будет план счастья, а только того, как бы дожить те годы, которые еще остались на мой удел. Самая печальная перспектива!»

Письмо к Авдотье Петровне из Черни еще мрачнее: «Теперешнее мое бытие для меня так тяжело, как самое ужасное бедствие. Для меня было бы величайшим наслаждением попасть в горячку, в чахотку или что-нибудь подобное».

Оставалась у Жуковского все-таки надежда на Воейкова. Он обещал после свадьбы усердно хлопотать за друга перед тещей. Несмотря на запрет, Жуковский пытался заезжать иногда в муратовский дом – то с Авдотьей Петровной, то с Плещеевым. Но Екатерина Афанасьевна держала Машу взаперти, а с Жуковским говорила сквозь зубы. Даже на милом лице Саши не находил Жуковский никакого особенного сочувствия (он понимал, что ей не до него, что у нее свадьба скоро…). «Легче быть одиноким в лесу с зверями, – думал Жуковский, – в тюрьме в цепях, нежели возле этой милой семьи, в которую хотел бы броситься и из которой тебя выбрасывают!»

Из-за безденежья свадьбу несколько раз откладывали. Наконец, Жуковский продал именьице свое в Холхе за 11 000 рублей и все отдал Екатерине Афанасьевне как приданое Светлане. И он к тому же нижайше благодарил Екатерину Афанасьевну за то, что она приняла его щедрый подарок. Вот так высоко себя ставила эта гордячка! Кроме того, по случаю свадьбы Жуковский посвятил Александре балладу «Светлана». И после этого за Сашей закрепилось навсегда второе романтическое имя – Светлана.

Уже в июне Жуковский вынужден был оставить свой дом в Холхе и свезти весь свой скарб в Мишенское. Да и к чему ему Холх, если после свадьбы Протасовы планировали последовать за молодоженами и уехать к месту службы Воейкова, в Дерпт. Бесприютно, безостановочно разъезжая по округе, бедный Жуковский разбил свою единственную коляску – она вся дребезжала, и оси не раз были поменяны…

Екатерина Афанасьевна все-таки смилостивилась после роскошного подарка Жуковского к свадьбе Саши и разрешила бездомному поэту пожить у них, в Муратово. Видеться с Машей наедине ему почти не удавалось. Но влюбленные нашли способ общения: они завели «синенькие книжки», тетрадки, писали в них письма-дневники и тайно пересылали друг другу. В этом им помогали слуги. Жуковский жалуется, что его одолевают «пустота в сердце, непривязанность к жизни, чувство усталости», что земная жизнь в последнее время для него «смерть заживо». Он говорит Маше, что она стала ему еще милее, еще святее и необходимее прежнего. «Я в последний месяц слишком испытал, что без тебя, без ободрительного о тебе воспоминания, без чистой к тебе привязанности я – ничто. Мы не можем быть вместе. Но одна кровля, одно небо – разве не одно и то же. Главное – наше сердце, кто его переменит». О том же пишет он и долбинским подругам – Авдотье и Анне: «Теперь поддерживает меня мысль, что я уже ни от кого и ни от чего независим. Тетушка не дает мне ничего, ни отнять ничего не может. Разве мы с Машей ни на одной земле и не под одним отеческим правлением? Разве не можем друг для друга жить и иметь всегда в виду друг друга?.. А будущее все еще наше… От нее единственно зависит дать мне еще много счастья. Она одна может заставить меня или уважать жизнь, или ее презирать…» Маша ободряет его, любовь не должна его угнетать, он должен следовать своему призванию и писать: «Я даже желала бы, чтобы ты меня любил менее». И Жуковский, наконец, откликается на ее попытки поддержать его: «Даю тебе слово, что убийственная безнадежность ко мне уже не возвратится… Прошу от тебя только одного: будь мне примером и верным товарищем в этой твердости… Будь моим утешителем, хранителем, спутником жизни!»

Незадолго до свадьбы Протасовы поехали в Троицкое. Жуковский тайно, отставая на несколько станций, следовал за ними. «Я еду по вашим следам, – писал он в тетрадке для Маши. – Остановился в Куликовке в семнадцати верстах от Орла, там, где вы ночевали в последний раз. Сижу на том месте, где ты сидела, мой милый друг, и воображаю тебя. Хозяйка мне рассказывала об вас, и я уверил ее, что я – жених». 9 июля в Котовке, у Павла Ивановича Протасова, он узнал, что Маша хворала, когда была здесь. «Ты опять больна и опять начинаешь скрываться! – упрекает ее Жуковский. – Ты только хочешь носить маску любви ко мне – не сердись за это выражение! Где же любовь, когда нет никакой заботы о себе».

Друг, Петр Вяземский, в это время пишет А. Тургеневу: «Наш Жуковский погибает… Образумится ли он когда-нибудь…»

О Екатерине Афанасьевне Жуковский пишет: «Наше несчастье для нее не существует. Иначе могла ли бы она иметь дух с такою холодностью, с таким пренебрежением шутить на счет нашей привязанности, которую называет страстью и хочет представить смешною и странною; а нас – какими-то романическими героями». Маша о ней же: «Базиль, как мы счастливы в сравнении с нею!.. Она слишком чувствует сама, что она не права; доказательства ей не нужны, признаться ей тяжело… Я боюсь за ее здоровье». Екатерина Афанасьевна в это время начала страдать мигренью – тяжелыми приступами головной боли. Свадьба Саши с Воейковым состоялась 14 июля 1814 года в Подзаваловской церкви. В тот же день, 14 июля, Жуковский сообщает Маше: «Сейчас говорили мы с Воейковым, обнялись, плакали и дали друг другу слово в братстве от сердца. Друг мой, будь с ним искренна… Я просил Воейкова, как друга, как брата, быть твоим помощником, твоим утешителем. Нет, он не обманет меня».

Однако после свадьбы Воейков стал меняться на глазах, его вспыльчивый неровный характер опять взял верх. Жуковский писал Маше: «Моя последняя надежда была на Воейкова. Милый друг, эта надежда пустая: он не имеет довольно постоянства, чтобы держаться одной и той же мысли… Я не сомневаюсь в его дружбе, но теперешний тон его со мною не похож на прежний… Мы с ним живем под одной кровлею и как будто не знаем друг друга».

Тридцатого августа, в день своих именин, Воейков позволил себе грубую бестактную выходку против Жуковского. Никто из Протасовых за него не вступился. Екатерина Афанасьевна и Саша всячески старались выказывать свою любовь и преданность Воейкову, ну, а подневольная Маша права ни на что не имела. Оскорбленный Жуковский покинул Муратово и написал Екатерине Афанасьевне: «Привязанность мою к Маше сохраню вечно: она для меня необходима; она всегда будет моим лучшим и самым благодетельным для меня чувством. Эта привязанность даст мне силу и бодрость пользоваться жизнью. С нею найду еще много хорошего в жизни… Я не мог с вами проститься. Это было бы тяжело. С вами, быть может, и скоро увижусь, но с вашею семьею, с Муратовой, с моим настоящим отечеством, – расстаюсь навсегда!»

В начале сентября 1814 года Жуковский уехал в Долбино к преданному другу Авдотье Петровне Киреевской. Сталкиваясь раз за разом с пренебрежением и холодностью со стороны матери Протасовой, видя, что жениться на Маше ему, по всей видимости, никогда не удастся, стал менять Жуковский взгляды относительно будущего. Он уже не мечтал о личном счастье, а стал думать о славе. «Слава теперь для меня – имя святое. Хочу писать к царю – предмет великий, и я чувствую, и я чувствую, что теперь душа моя ближе ко всему высокому… Жизнь без счастья кажется мне теперь чем-то священным и величественным…» В это время он написал свое известное стихотворение «Послание императору Александру». Это послание и подготовило его путь к службе при дворе, к тому поприщу, которого он достиг через несколько лет. Он отправил свою рукопись к Александру Тургеневу и тот прочитал ее 30 декабря 1814 года императрице Марии Федоровне. При этом присутствовали великие князья Николай и Михаил, а также некоторые придворные. Они не могли сдержать восхищения: «Прекрасно, превосходно!» Императрица распорядилась сделать великолепное издание этого стихотворения в пользу Жуковского и пожелала, чтобы он непременно сам приехал в С-Петербург. В этом же настроении написал Жуковский известный народный гимн.