Дерпт или Юрьев – тихий городок в Эстонии, западней озера Пейпус, на речке Эмбаг: немецкий дух здесь чувствовался во всем. Повсюду чисто, прибрано, однообразно и… скучно.

В 1815 году дерптский университет переживал только тринадцатый год своего существования. Александр I учредил это учебное заведение «для пользы Лифляндской, Эстляндской и Курляндской губерний». Преподавание различных дисциплин велось в основном на немецком языке.

И вот в феврале 1815 года приезжает в Дерпт русская дворянская семья, вернее две семьи, Воейковы и Протасовы. По складу эта семья к Дерпту мало подходящая. Вспыльчивый, язвительный Воейков должен читать русскую литературу в университете для студентов-немцев, которым этот предмет не больно-то и интересен. Светлана, его жена, теперь профессорша. Живая, веселая девушка должна вести себя тихо и благонравно, ведь их семья на виду. Екатерина Афанасьевна и Маша просто близкая родня, без определенных занятий. Где-то на горизонте Жуковский, который часто в этой семье появляется. Хоть и не член семьи, но значение его здесь огромно.

Маша активно переписывалась с двоюродной сестрой Авдотьей Петровной Киреевской. Рассказывала ей о своем житье-бытье. О своем новом доме в Дерпте она писала так: «Светел, тепел и хорош, но завален книгами, мебелью, посудой… такой же хаос, какой был в Муратове». Вскоре Маша побывала в дерптском театре и описала свои впечатления: «Один одет лучше другого, все женщины красавицы». Она познакомилась с хирургом и пианистом-виртуозом Мойером и с арфистом Фрике, которые «будут меня учить!» И с живописцем Зенфом, который «будет нас учить!». Весело проходили дни, жаль только, что «Дунька моя, а тебя здесь нет! о, боже мой!».

В общем, судя по Машиным письмам – «все хорошо, прекрасная маркиза»! И вдруг из груди ее рвется отчаянный крик-воспоминание о Жуковском: «Худо мне, моя Дуняша! И сердцу не с кем отдохнуть! С какой бы радостью отдала бурную свою остальную жизнь за то, чтобы мой ангел милый, хранитель теперь приехал. Как бы бодро пошла вперед, если должно еще идти!»

Жуковский всей душой стремился в Дерпт. Ведь там была его Маша. Впрочем, не только к Маше он так сильно рвался, со всей семьей Протасовых он сроднился за многие годы. А семья для него необыкновенно много значила, это был синоним счастья. И Маша, и Саша, и даже Екатерина Афанасьевна стали самыми для него близкими людьми. Ему уже 32 года, и с 17 лет он встречается с ними каждый день, не просто встречается, а проживает с утра до вечера со своими «тремя ангелами». Но вот появился Воейков, и Жуковскому в этой семье уже места нет, он – лишний, он – мешает. Воейков хочет здесь властвовать безраздельно. А Екатерина Афанасьевна ему в этом помогает, она теперь боготворит Воейкова и надеется обойтись в Дерпте без Жуковского. И вот Жуковский приехал… Это отметил и Воейков в своем дневнике: «16 марта приехал Жуковский». В дерптском обществе встречали Жуковского с почетом, он уже стал известным российским поэтом. Но в доме Воейкова все было очень сложно. Наружно все шло своим чередом – вечера, гости… Но множество событий происходит незаметно для глаз окружающих. Жуковский почти сразу по приезде имел беседу с Екатериной Афанасьевной. Она сказала ему, что своим приездом он «расстроит репутацию» Маши. Жуковский, который так долго был фактически членом их семьи и самым близким человеком для ее дочек, теперь вдруг стал помехой. Жуковский с его любовью к Маше теперь мешал, ведь мать озаботилась выдать дочку замуж за «порядочного человека».

И это несмотря на то что Жуковский уже пообещал Екатерине Афанасьевне, что он не будет больше претендовать на руку любимой девушки, ведь все равно согласия матери он никогда не получит. А с этих пор будет лишь верным Машиным другом, ее «отцом», который постарается сделать все возможное, чтобы она встретила достойного человека и была счастлива с ним. Но как же Маша? Как ее устроить? Надо ей дать возможность устоять в новых обстоятельствах, перевоспитать ее, что ли. Чтобы согласилась она любить не «как прежде», а как брата или отца. Она тоже должна удалить «все собственное, основанное на одном эгоизме» (т. е. забыть о любви к Жуковскому). Жуковский жертвует собой и считает, что Маша тоже должна пожертвовать своими чувствами. С наивностью думает он – и записывает, – что ее счастье может состоять в жизни, согласной с матерью и семьей, в сознании, что и он счастлив одной дружбой, работой и т. п. Да, пусть даже и замуж выходит за того, кто ей по душе и по сердцу, – «чтобы с другим иметь то, что надеялась со мною».

В марте 1815 года Жуковский написал Маше своеобразное письмо, которое все переворачивает с ног на голову: «…Маша моя (теперь моя более, нежели когда-нибудь), поняла ли ты то, что заставило меня решительно от тебя отказаться? Ангел мой, совсем не мысль, что я желаю беззаконного – нет! Я никогда не переменю на этот счет своего мнения и верю, что я был бы счастлив, и что Бог благословил бы нашу жизнь! Совсем другое и гораздо лучшее побуждение произвело во мне эту перемену! твое собственное счастие и спокойствие! Решившись на эту жертву, я входил во все права твоего отца. Другая, нежнейшая связь! право, эта минута была для меня божественная; если можно слышать на земле голос Божий, то, конечно, в эту минуту он мне послышался! С этим чувством все для меня переменилось, все отношения к тебе сделались другие, я почувствовал в душе необыкновенную ясность; то, чего я никогда не имел в жизни, вдруг сделалось моим; я увидел возле себя сестру и сделался другом, покровителем, товарищем ее детей; я готов был глядеть на маменьку другими глазами и, право, восхищался тем чувством, с каким бы называл ее сестрою – ничего еще подобного не бывало у меня в жизни! Имя сестры в первый раз в жизни меня тронуло до глубины сердца!..» Такую цену он собирается заплатить по требования Екатерины Афанасьевны, чтобы иметь возможность жить рядом с Машей, в близкой ему семье, в Дерпте. Но опять не получилось: «Осмотревшись в Дерпте, я уверен, что здесь работал бы я так, как нигде нельзя работать – никакого рассеяния, тьма пособий и ни малейшей заботы о том, чем бы прожить день, и при всем этом первое, единственное мое счастие – семья. С таким чувством пошел я к ней, к моей сестре. Что же в ответ? – «Расстаться!» Она уверяет меня, что не от недоверчивости – а для сохранения твоей и ее репутации!.. Я не раскаиваюсь в своем пожертвовании – можно ли раскаяться когда-нибудь в том, что возвышает душу! Но я надеялся им заплатить за счастье… Между тем мы были бы счастливы, счастливы в своей семье, и свидетель был бы у нас Бог! Теперь что мне осталось? Начинать новую жизнь без цели, без бодрости – и за каким счастьем гнаться? Так и быть! Все в жизни к прекрасному средство! Но сердце ноет, когда подумаешь, чего и для чего меня лишили». Екатерина Афанасьевна твердо решила выдворить Жуковского из своей семьи. И никакие его жертвы не могли этому помочь. Она стремилась устроить Машу по своему хотению, выдать ее замуж за порядочного человека. И Жуковский со своей тайной любовью этому мешал. Бедная Маша была в растерянности, так долго она жила в атмосфере любовного обожания Жуковского и привыкла верить и подчиняться ему во всем. И вдруг такой поворот, не только мать, но ее любимый и ее кумир просит ее забыть о нем и сделать совсем другой выбор. Думать только о своем счастье, забыть все былое! Как раз в это время около Маши стал увиваться приятель Воейкова генерал Красовский. Он стал искать руки Маши, и Воейков его в этом поддерживал. Но Машина душа была полна Жуковским, она совершенно не была готова к замужеству. Красовского она почти не знала и потому всячески его избегала. Жуковский же от этой затеи пришел в ужас, так легко отдать кому-то свою обожаемую Машу он оказался совершенно не готов. Конечно, он и Маше и Екатерине Афанасьевне заявил, что от счастья своего отказывается, он теперь только «брат» Екатерине Афанасьевне и «отец» Маше. Теперь он печется лишь о счастье Маши, и конечно, ей надо выходить замуж, но все-таки за того, кто ей понравится, а не за первого встречного генерала. То есть одно дело писать, что он теперь только «отец», и другое дело – по-настоящему и навсегда отказаться от своего счастья.

Жуковский выступил против Красовского. Воейкому и Екатерине Афанасьевне это не понравилось. Это все привело к тому, что за Жуковским завели надзор. С Машей наедине быть нельзя, никаких разговоров и объяснений – это опасно.

Екатерина Афанасьевна не оценила вполне высокой добродетели ни Жуковского, ни дочери своей! Обоим она показала недоверчивость и тем глубоко их оскорбила. Но послушная Маша покорялась воле матери. А теперь и воле Жуковского.

Жуковский был оскорблен. Как же так? Приехал в высоком настроении, от счастья отказался, все лишь для Маши, он «отец» ее теперь, а Екатерина Афанасьевна подозревает его в закулисных шашнях, считает чуть ли не соблазнителем. А Воейков Машей недоволен, заставляет присутствовать, когда Красовский приезжает, грубит ей. Жуковский и Маша стали опять переписываться записочками.

Дерпт в начале XIX в. Художник П. П. Свиньин

29 марта 1815 года пишет Жуковский еще одно, последнее письмо Маше перед тем как оставить Дерпт и уехать в С-Петербург: «Я никогда не забуду, что всем тем счастьем, какое имею в жизни, обязан тебе, что ты мне давала лучшие намерения, что все лучшее во мне было соединено с привязанностью к тебе, что, наконец, тебе же я был обязан самым прекрасным движением сердца, которое решилось на пожертвование тобою – опыт самый благодетельный на всю жизнь; он уверяет меня, что лучшие минуты из жизни те, в которые человек забывает себя для добра и забывает не на одну минуту. Сама можешь судить, что в этом воспоминании о тебе заключены будут все мои должности. Пропади оно – я все потеряю, Я сохраню его как свою лучшую драгоценность. Я вверяю себя этому воспоминанию и, право, не боюсь будущего. Что может теперь в жизни сделаться ужасного для меня собственно? во всех обстоятельствах я буду стараться быть таким же, каков теперь. Обстоятельства – дело Провидения. Мысли и чувства в этих обстоятельствах – вот все, что мы можем. И в этом-то постараюсь быть тебя достойным. Впрочем, останемся беззаботны. Все в жизни к прекрасному средство! Я прошу от тебя только одного: не позволяй тобою жертвовать и заботься о своем счастии. Этим ты мне обязана… Тургенев зовет меня к себе, мы будем жить вместе, у меня есть много друзей и твое уважение – я – богат, остальное – Провидению! Дурного быть не может, если сам не будешь дурен. А у меня есть верная защита от всего: воспоминание и perseverance (настойчивость, англ.)». А в конце письма снова неуверенность, слабость сердца и крик о помощи: «Я бы желал, чтобы ты написала мне поболее. Это было написано вчера поутру. Маша, откликнись. Я от тебя жду всего. У меня совершенно ничего не осталось. Ради бога, открой мне глаза. Мне кажется, что я все потерял». Роль «отца», когда молод и живешь рядом с любимой девушкой, не так-то легка. Весь этот март и апрель мучителен. И Жуковский принимает для себя новое выстраданное правило – «все в жизни к прекрасному средство». Сколь, однако же, легче уверить себя в возвышенности жизни без счастья, чем взаправду принять жизнь такую.

В начале апреля он пишет Александру Тургеневу, который звал его в Петербург жить вместе с ним: «Судьба жмет меня в комок, потом разожмет, потом опять скомкает. Видно, что только близ одного тебя мне совсем раскомкаться. Боюсь петербургской жизни, боюсь рассеянности, боюсь своей бедности и нерасчетливости. Что если со своим счастьем еще потерять и свою свободу, и свои занятия, и сделаться ремесленником, и жить только для того, чтобы не умереть с голоду!»

Екатерина Афанасьевна настаивает на отъезде Жуковского. И Жуковский подчиняется ее воле, хотя и страдает. И старался этого не показывать, чтобы не мучить Машу ещё больше. В письмах он пытался убедить и ее, и себя, что все к лучшему, но снова и снова терпел поражение. Он освободил Машу от всяких обязательств перед ним и попросил ее думать прежде всего о себе, заботясь о своем счастье. Он принимает героическое решение, но душа его протестует: «Та минута, в которую для этой цели я решился пожертвовать собою, была восхитительна, но это чувство восхищения часто пропадает, и я прихожу в уныние».

Вновь его изгоняют. Воейков вошел в семью, он из нее вышел – таково было его мнение, очень верное, от истины недалекое. В начале мая, ничего не решив, уезжает он в Петербург.

В дневнике для Маши он пишет: «Мне везде будет хорошо – и в Петербурге, и в Сибири, и в тюрьме, только не здесь, где не дадут мне ничего доброго исполнить… Прошедшего никто у меня не отымет, а будущего – не надобно».