В одном из первых номеров «Вестника Европы» за 1813 год поэт и критик Александр Воейков в послании «К Жуковскому» расхваливает его за элегии и баллады, но призывает «состязаться с исполинами», «совершить двенадцать подвигов» (подобно Гераклу), то есть написать «поэму славную, в русском вкусе повесть древнюю». И предлагает Жуковскому темы для эпического повествования: Владимир, Петр Великий, Суворов, Кутузов, Платов-атаман…

Константин Батюшков тоже советует Жуковскому: «Пиши более, но что-нибудь поважнее. Тебе пора заняться предметом, достойным твоего таланта». Он тоже имел в виду переход от переводов к написанию национальной эпической поэмы. Скоро и Петр Вяземский – всех настойчивее – будет твердить об эпической поэме, что этот жанр Жуковскому по плечу, что он как стихотворец, одаренный Фебом, обязан, должен, и все они, друзья, уже начинают сердиться на Жуковского за то, что он выслушивает их, но молчит и продолжает писать свое…

Друзья призывают Жуковского в Петербург. «Стану звать его с собою, – писал Вяземский Тургеневу. – Ему теперь дует попутный ветер, непременно нам, то есть его друзьям, надобно его заставить воспользоваться хорошею погодою. Полно ему дремать в Белёве». Тургенев отвечал Вяземскому: «Жуковский ничего не делает, кроме прекрасных стихов… Услышит ли он, наконец, голос дружбы, призывающий его к берегам Невы?» Вяземский: «Желал бы очень, хотя и на плечах, притащить и Белёвского нашего Тиртея… Я намерен, если не удастся мне выманить его из берлоги, съездить к нему перед поездкой своею в Петербург».

На это все Жуковский так отвечал в письме к Тургеневу: «Ты говоришь, что мне нельзя оставаться в деревне. По сию пору ничего не могу желать, кроме того, чтобы жить в деревне. Здесь буду и могу писать более, нежели где-нибудь. Вся моя деятельность должна ограничиться авторством, а служба совсем меня не прельщает… Вот тебе план моего воздушного замка».

Фундаментом этого воздушного замка была, однако, его любовь к Маше Протасовой. Борьба Маши со своей любовью (в угоду маменьке) ни к чему не привела, наоборот, еще сильнее разожгла страсть и вместе с нею горькое сознание своей обреченности. Она была почти лишена возможности говорить с Жуковским, надзор Екатерины Афанасьевны был строг. Но они с Жуковским много могли сказать друг другу мимолетным взглядом, жестом, двумя-тремя как бы ничего не значащими словами. Он передавал ей, по праву ее учителя, книги с подчеркнутыми местами в тексте – эти места читала она как его собственные письма. Иногда и слуги помогали влюбленным – передавали от одного к другому письма и дневники.

В своем домике в Холхе Жуковский бродил по комнатам, размышлял и доверял самые потаенные мысли дневнику: «Сам бросить своего счастья не могу, – писал он. – Пускай его у меня вырвут; пускай его мне запретят; тогда по крайней мере не я буду причиною своей утраты… Жертвовать собою не значит еще соглашаться, что жертва угодна Богу, которому ее приносят насильно». Или: «Я же не один; прекрасные люди одобряют меня; а мнение, противящееся мне, само по себе сомнительно и для тех, которые его имеют…»

Маша была грустна и нездорова. Она не смела ничего сказать матери, но все более отдалялась от нее, замыкалась в себе. В феврале у нее пошла горлом кровь. Плещеев прислал в Муратово из Черни доктора Раймонда Фора. Это был французский доктор, взятый в плен под Малым Ярославцем, который жил в имении Плещеевых Чернь. Он скоро привык к русским и просился у военного министра на русскую службу. Фор нашел положение девушки опасным и предписал строгий режим. Из окна Машиной комнаты видны были противоположный берег пруда и деревенька Холх, где, полускрытый ракитами, виднелся домик Жуковского. Екатерина Афанасьевна с неудовольствием замечала, что Маша часто плачет. А когда Жуковский появлялся в муратовском доме, она вдруг оживала, заставляла себя встать, выходила к столу и даже играла на фортепьяно или на арфе. Жуковский бодрился, пытался шутить, но какой-то неизъяснимо-тоскливый холод проникал всю атмосферу муратовских комнат. Жуковский сильно тревожился о Маше и писал Авдотье Киреевской летом 1813 года, что у нее «здоровье на волоске» и «всякое новое потрясение пагубно для Маши». Он не знал, где искать помощи, и просил Киреевскую быть крайне осмотрительной и бережной в обращении с Машей: «Милая, вы ее искренно любите, вы всегда об ней думаете, вы точно находите счастье в привязанности к ней – в этом я уверен. Но вам не достает постоянства в вашей к ней доверенности. Иногда ваша susceptibilité (чувствительность, фр.) бывает причиной огорчения и для нее и для вас. Зачем давать воображению волю и принимать его выдумки за правду. Особливо с Машею должно быть как можно осторожнее. Вы знаете, что все падает прямо к ней на сердце и в нем остается; она скрывает всякое огорчение в самой себе. Бездельное волнение, при таком нежном здоровье, есть прием яда; а этот яд, мало-помалу скопляясь, наконец подействует. Посмотрите на нее. Эта слабость, право, меня ужасает. Милая, вам можно быть ее хранителем… Но ее спокойствие – это должно быть для вас главное. На спокойствии основана ее жизнь… День, проведенный в слезах, которые надобно еще скрывать, и ночь без сна то же для Маши, что день болезни… Какое счастье для вас быть ее хранителем. Веселость души нужнее для нее всех Форовых лекарств, и вы владеете этим верным лекарством… При таком хилом здоровье, каково Машино, нужно иметь осторожность неусыпную и не оставлять без замечания ни малейшей безделицы…»

В сентябре 1813 года Жуковскому пришло письмо от старого знакомого Александра Воейкова. «Брат! – писал Жуковский в ответ. – Я получил твое письмо в то время, когда писал к Тургеневу послание, касающееся и тебя, ибо в нем говорится о прошлом времени, о нашем лучшем времени».

Александр Воейков (1779–1839) – это личность примечательная. Он родился в Москве, происходил из старинного дворянского рода Воейковых. Учился в дворянском пансионе при Московском университете, в том же, где учился Жуковский. Его имя было выгравировано на золотой доске лучших учеников за всю историю школы. С 1789 года числился на военной службе (сначала вахмистром лейб-гвардейского Конного полка, с 1797-го – корнетом Екатеринославского кирасирского полка); в 1801-м вышел в отставку. Во время Отечественной войны 1812 года вступил в ополчение.

А. Ф. Воейков. Гравюра XIX в.

В 1812–1813 годах Воейков служил в русской армии. Он стал членом литературного кружка, который сформировался вокруг типографии Андрея Кайсарова в штаб-квартире Михаила Кутузова. Вдохновленный победой России над Наполеоном, опубликовал несколько патриотических стихов в 1813 году.

Общие воспоминания о пансионе и Дружеском литературном обществе сближали Жуковского с Воейковым. На дружелюбное письмо Воейкова Жуковский тут же ответил: «Ты одно из действующих лиц той прекрасной комедии, которую мы играли во время оно и которая называется счастье», – и позвал его к себе в гости, в Холх. «Поговорим о прошлом, поплюем на настоящее и еще теснее сдружимся», – писал он.

Воейков принял приглашение и приехал в Холх в октябре 1813 года. Жуковский тут же представил своего гостя семье Протасовых. Воейкову было тридцать пять лет. В отличие от Жуковского в нем не осталось ничего юношеского: он был старообразен, неповоротлив. По воспоминаниям ядовитого Вигеля: «Чудное психологическое явление представлял этот человек! …Безобразный до невероятности, с искаженным лицом, хромой, гугнявый, плохо образованный, он имел доступ в лучшие общества, умел добиваться всего, получать все, о чем и мечтать не могут люди с обыкновенными средствами». Друзья Жуковского обвиняли Воейкова в склонности к разврату.

Приехав в Муратово, Воейков выказывал к Жуковскому самые жаркие дружеские чувства. «Такая дружба всех пленила и меня тут же», – писал позднее Жуковский. В первые же дни Воейков доверил Жуковскому свою мечту: получить какое-то обеспечение для жизни, например, место профессора российской словесности в Казанском или Дерптском университете…

Жуковский немедленно написал Александру Тургеневу, и тот начал хлопоты о профессорском месте для Воейкова. Воейков, расположившийся поначалу в домике Жуковского, довольно быстро сориентировался в окружающей обстановке. Он выказывал в муратовском доме Протасовых предупредительность и остроумие, беседовал с Машей и Сашей, говорил с Екатериной Афанасьевной, пожаловался, что своим присутствием невольно мешает в Холхе занятиям Жуковского. И вскоре Екатерина Афанасьевна пригласила его переехать в свой дом. Она отвела ему комнату во флигеле. Жуковский подивился проворству своего приятеля, но не придал этому никакого особенного значения.

За столом Воейков много рассказывал о своих жизненных приключениях, где был он много раз на волоске от смерти; о том, что был он офицером-ополченцем, даже партизанил по примеру Дениса Давыдова, а после манифеста императора Александра в декабре 1812 года об окончании Отечественной войны поехал путешествовать по югу России и на Кавказ, добрался до Царских Колодцев – русской крепости в Кахетии, места, где на любой из горных троп подстерегает путешественника смертельная опасность… Жуковский с удовольствием слушал его рассказы о Кавказе и отозвался в стихах:

Воейков стал помогать Екатерине Афанасьевне в хозяйственных делах, раза два даже съездил куда-то с ее поручениями – словом, поставил себя так, что стал чуть ли не первым для нее другом и советчиком. Оглядевшись, он понял все: что Маша и Жуковский влюблены друг в друга и что Екатерина Афанасьевна категорически против их брака. Невольно увлекся он юной, красивой и жизнерадостной восемнадцатилетней Сашей. Стал ухаживать за ней, играть с ней в шахматы, писать стихи в альбом…

Протасовы читали «Вестник Европы» и были знакомы с напечатанными там сатирами и посланиями Воейкова к Сперанскому, Мерзлякову, Жуковскому, Кутузову, а также прочли его переводы сочинений Вольтера в четырех томах, изданные в 1809 году («История царствования Людовика XIV» и другие сочинения).

Вскоре он посватался и получил согласие Екатерины Афанасьевны на брак с Сашей. Очевидно для высокородной Протасовой играло огромное значение происхождение жениха. И для выходца из старинного дворянского рода Воейкова никаких препятствий не оказалось. В то же время сын пленной турчанки Жуковский, да еще и дальний родственник, никаких шансов на брак с ее дочерью не имел.

Воля матери была для Саши священна, да и сестра Маша, как и Жуковский, считали Воейкова достойной партией. Позднее Жуковский винил себя за это, ведь он искренно, глубоко любил Светлану и толкал ее на несчастный шаг. Он понял свою ошибку слишком поздно и впоследствии глубоко каялся. Со своим голубым туманом в глазах он и накануне свадьбы мог еще обнимать Воейкова, целовать его, плакать, давать «слово в братстве». Братство! Все тургеневско-кайсаровское еще владело им, сладостные слова о дружбе мешали видеть. Ну, а Маша на все смотрела глазами Базиля.

Поначалу Воейков Саше совершенно не понравился, внешность у него была далеко не романтическая. Но постепенно она успокоилась и стала искать в женихе достоинств.

Жуковскому же Воейков обещал быть ходатаем за их с Машей брак перед Екатериной Афанасьевной. Но хлопоты эти, как говорил он Жуковскому, он считал неудобным начинать до своей женитьбы…

В январе 1814 года Воейков уезжал в Петербург, там решался вопрос о назначении его профессором русской словесности в Дерпт. Перед отъездом он написал Екатерине Афанасьевне стихотворение:

Жуковскому кажутся странными хлопоты Воейкова о профессорском месте. Если Воейков полюбил, так на что ему Дерпт, профессорство… – сиди в милом Муратове, предавайся любви, счастью. Так бы несомненно поступил сам Жуковский…

Вот он пишет ему в Петербург: «Твои дела идут хорошо: говорят о тебе как о своем, списывают твои стихи в несколько рук». «Ради Бога, скажи мне, на что может быть тебе нужно теперь твое профессорство? Это имело бы еще смысл, если б надежда на брак рухнула. Но как раз все обратно. Неужели такая радость сидеть в Дерпте на службе и дожидаться надворного советника, когда ждет любовь?»

Жуковский в письме называет Воейкова «брат», мечтает о каком-то идеальном содружестве – сожитии с тем же Воейковым. Очевидно, мечтает, что оба уже женаты на сестрах – будут вместе трудиться, давать себе и другим счастье в любви, тишине и возвышенной жизни. На горизонте друзья – Вяземский, Батюшков, Уваров, Плещеев, Тургенев. «Министрами просвещения в нашей республике пусть будет Карамзин и Дмитриев и папою нашим Филарет».

У Воейкова, жениха и полупрофессора, будущего язвительного и беспощадного сочинителя «Дома сумасшедших», такие письма скорее всего вызывали насмешку. «Полоумный Жуковский!» Но вот он, Воейков, вовсе не такой, отлично знает, чего хочет, и своего всегда добивается.