Зимой 1806 года Жуковский поехал в Москву, чтобы узнать об издании своих книг. Навестил друзей, зашел в издательство к Бекетову, надеясь получить деньги за напечатанные тома «Дон Кишота», но денег пока не было. Из родного Мишенского Жуковскому написала Елизавета Дементьевна, что пока не хочет продавать дом в Белёве и «очень им утешается».

Пришло письмо и от Маши Протасовой. «Милый, бесценный друг Василий Андреевич! – писала она. – Не поверишь, как хочется поскорей с тобой видеться…» И далее Маша, рассказав о том, что «у маменьки вчера болела голова», просила Жуковского писать ей «особливые письма», чтоб было что ей прятать, а то он все «приписывает в маменькином письме». Как осветилось все вокруг, когда Жуковский прочитал этот простодушный, сердечный привет от девочки-подростка. И опять его неудержимо потянуло в родные края.

Приехав в Белёв, он сразу занялся любимым делом – учительством для девочек Протасовых. В свободное время пытался написать что-нибудь «важное», поэму например, но все не мог остановиться ни на каком сюжете (Оберон… Владимир… Гомера переводить…). Тогда взялся опять за дневник. «Если я не могу сделать большого, – пишет он 29 мая, – то почему ж не сделать малого?» Попался под руку Шиллер, раскрыл, прочитал цикл стихотворений «Идеалы»… Сам не заметил, как взял карандаш и стал прямо на полях книги переводить:

1 марта 1806 года он проводил Екатерину Афанасьевну с Машей и Сашей в Троицкое. Они уехали на три месяца. «Что мне делать в эти три месяца, – записал Жуковский в дневнике, – которые проживу один совершенно?» Загрустил, вокруг образовалась пустота. Чем ее заполнить? Решил переделать, перевоспитать себя: «Надобно хорошенько обратить глаза на самого себя… Подумать о будущем и настоящем»… Надо бы поехать в Петербург, за границу, углубить свои познания, набраться опыта… Но в глубине души чувствовал, что не хочет никуда он уезжать, хотя и строил в письмах и дневнике такие решительные планы… Больше всего он желал быть рядом с Машей.

Жуковский затосковал: «Маша уехала!» Вначале никак не писалось, однако вскоре разгорелся, и, в целом, 1806 год оказался плодотворным. Писание шло разными пластами. Самый крупный – басни: Флориана, Лафонтена. Усердно переводит их, печатает в «Вестнике Европы». Это – скорее для заработка. Для большой литературы дает он очаровательную элегию «Вечер», нежно – пейзажно – меланхолическую, полную легкости и внутренней музыки.

Эти волшебные строки привлекли внимание Чайковского и он использовал их в словах знаменитого дуэта Лизы и Полины в «Пиковой даме»:

Силой воли Жуковский заставлял себя отвлечься от посторонних мыслей, собраться, сосредоточиться и работать. Искал себе новых и новых дел. Еще осенью 1805 года задумал он издать «Собрание русских стихотворений» в нескольких томах. Стал собирать для него сочинения – перечитывать русских поэтов, копаться в журналах. Перевел начало баллады Бюргера «Ленардо и Бландина», дальше не пошло. Перевел с английского семьдесят два стиха из трехсот шестидесяти шести «Послания Элоизы к Абеляру» Александра Попа. Начал делать гекзаметром пересказ второй песни «Мессиады» Клопштока и оставил. Выбрал из «Декамерона» одну новеллу – «Сокол» – и решил переложить ее в стихи, но застрял на третьей строке… Задумал стихотворную сказку, начертал название – «Бальзора», сочинил восемь строк и тоже бросил… Наконец начал русскую идиллию о крестьянине Тите, жителе села Мишенского:

И это не закончил… Принялся за перевод шестой элегии Парни, увлекся, сделал уже половину работы, но вдруг раскрыл новую книжку «Вестника Европы», а там – та же элегия в переводе Мерзлякова, и отличный перевод! Тут же бросил свой…

Записывал в дневнике: «Что со мною происходит? Грусть, волнение в душе, какое-то неизвестное чувство, какое-то неясное желание!.. Можно ли быть влюбленным в ребенка?.. Третий день грустен, уныл. От чего? Оттого, что она уехала! Ребенок! Но я себе ее представляю в будущем, в то время, когда возвращусь из путешествия, в большем совершенстве!.. Это чувство родилось вдруг… Я им наполнен, оно заставляет меня мечтать, воображать будущее… Я был бы с нею счастлив конечно!.. Она умна, чувствительна, она узнала бы цену семейственного счастия и не захотела бы светской рассеянности… Моя первейшая цель есть наслаждение семейственною жизнью… Я был бы счастлив дома, с моею женою». Но тут же встревожился мыслью о возможном противодействии от Екатерины Афанасьевны: «Неужли для пустых причин и противоречий гордости К.А. пожертвует моим и даже ее счастьем, потому что она конечно была бы со мной счастлива: моя первейшая есть наслаждение семейственной жизнью; я бы нашел или стал бы искать средства ею наслаждаться; я бы не стал терять в суетных, ничтожных исканиях драгоценной жизни: литература была бы моим занятием, любовь жены и любовь к ней, самая нежная и спокойная, отдохновением; спокойствие и счастье окружающего меня счастьем, наградою… Удерживать жену принуждением, когда не мог привязать ее к себе любовью, почитаю безумством. Доверенность, совершенная доверенность и уважение к своему другу – вот главные подпоры супружеских связей…»

Вот так далеко распространялись мечты Жуковского. Легче всего в это время писалось ему о своих, все возрастающих, чувствах к Маше. Вот он дарит ей, на день ее 13‑летия (16‑е января 1806 года), альбом со стихами. По центру заглавного листа рисунок сепией: мужчина, женщина, холмик с вазой, деревня. Наверху надпись: «Памятник прямой дружбы». И затем, на обороте листа, четверостишие:

Маша прочно вошла в душу и мысли Жуковского, она вплелась в его настоящую и будущую жизнь. 12 августа 1806 года, когда он излагает свои мечты о будущем, то под номером первым пишет о задачах по собственному моральному образованию, а под номером вторым стоят мысли о Машином развитии: «Какова теперь Маша и какою я ей желаю быть!» А в 1807 году при подарке книги Жуковский пишет четверостишие, которое ясно говорит о его все возрастающих чувствах:

Машенька росла и взрослела в чудной атмосфере этого любовного учительства, окруженная лаской, вниманием и поэзией. И, конечно, не могла не отозваться на чувства Жуковского, она тоже полюбила его всем сердцем. Как позднее оказалось, это были счастливейшие годы в ее жизни.

Маше скоро пятнадцать. Своего полудядю-наставника знает она очень хорошо, привязалась к нему всей душой. Иначе как всерьез ко всем его словам относиться не может. Обращая к ней эти стихи, он, конечно, брал на себя ответственность. И легкомыслия в этом определенно не было. А Жуковский пишет все горячее, он изливает свои чувства в стихах:

И везде он воспевает несравненный милый образ Маши:

Он видел в ней то, чего не замечали многие другие:

В этих словах, в которых не знающие обстоятельств видели одну неопределенную мечту, одну сентиментальную романтику, таилась прекрасная действительность, истинный образ любимой девушки.

День шел за днем, месяц за месяцем, они складывались в годы. Чувства Жуковского становились все сильнее, и Маша отвечала ему в полной мере.

Поневоле задаешь себе вопрос, как могла 12‑летняя девочка так воздействовать на душу и разум 22‑летнего поэта, что он ее так сильно, на всю жизнь полюбил? Ведь он был высоко образован, прекрасно знал европейские языки, читал древнюю и современную литературу, общался с самыми передовыми и замечательными людьми своего времени? И в том числе с прекрасными женщинами… И вдруг 12‑летняя девочка из какого-то Белёва?

В 1904 году были издан Уткинский сборник – письма Жуковского, Маши и Екатерины Афанасьевны Протасовых, хранившиеся в семейном архиве у Авдотьи Ивановны Киреевской (Елагиной), их родственницы. Позднее они перешли в руки ее дочери М. В. Беэр (урожденной Елагиной).

А. П. Елагина

И читая эти письма, становится ясно, какая это была необыкновенная девочка-девушка, обладающая душевной теплотой, добротой, незаурядным умом. По мнению редактора сборника А. Грузинского, изучение эпистолярного наследия Марии раскрывает «глубоко интересную картину развития русской женщины». Другой литературный критик, П. Сакулин отмечал, что чтение писем наводит на мысль о сходстве их автора и пушкинской Татьяны. По его мнению, Мария Протасова, «типичная Пушкинская Татьяна, может быть более глубокая и мыслящая, более основательно образованная». Так вот в чем был секрет притягательности этой юной девушки! А вот как вспоминал о Маше и Саше Протасовых их друг и врач Зейдлиц, лично знавший этих замечательных девушек: «Я имел счастье знать их обеих в цвете их жизни. Хотя в течение многолетней врачебной практики я видел многих прелестных и отлично образованных женщин в разных кругах общества, но образы Марии и Александры Андреевен, преждевременно оставивших свет и друзей своих, живы в моей памяти до старости. Вполне понимаю, как Жуковский всею душой привязался к этим существам…»