Осенью 1805 года Жуковский начал давать уроки дочкам Екатерины Афанасьевны Протасовой. В средствах его сводная старшая сестра была стеснена, и Жуковский вызвался бесплатно обучать ее подрастающих дочерей —12‑летнюю Машу и 10‑летнюю Сашу. В новый дом он еще не переселился и жить продолжал в Мишенском. Каждое утро проходил три версты до Белёва и лишь к вечеру возвращался обратно. Ученицы его были разными по характеру – старшую, Машу, он называл «Сумароза», то есть задумчивая, а младшую – Сашу – «Аллегро», что означало быстрая, живая. Они же своего учителя прозвали Базилем.
Занимался Жуковский с ними очень серьезно, следуя пансионской программе – преподавал историю, изящную словесность, французский и немецкий языки. Он разрабатывал планы занятий, увлекся этим, и уроки его стали необыкновенно интересны для девочек. Он читал с ними описания природы из Бюффона, Штурма и Бонне, гулял с ними в окрестностях Белёва и Мишенского, – собирал гербарий, поднимал их перед рассветом, чтобы любоваться восходом солнца. Он читал с ними те произведения, которые любил сам, – Руссо, Сен-Пьера, Жанлис.
Учитель занимался не только их обучением, но и воспитанием: убеждал девочек, как хорошо быть человеку чувствительным и добрым, и что надо быть скромными, нетребовательными и т. п. Он брал с собой на прогулки альбом и делал зарисовки: тонкими, легкими штрихами быстро набрасывал пейзажи, фигуры крестьян, и к удовольствию детей – их портреты. Увлеклись рисованием и девочки: Маша старалась, и неудачи не охлаждали ее интереса к карандашу и бумаге. Зато Саша оказалась способной рисовальщицей.
Мать, Екатерина Афанасьевна, присутствовала почти на всех уроках, но она часто раздражалась на дочерей и доводила их до слез, особенно Машу, у которой был менее ровный, чем у Саши, почерк. Однажды Жуковский не выдержал и сделал в своем дневнике запись, которую дал прочесть властной матери: «Тяжело и несносно смотреть на то, что Машенька беспрестанно плачет; и от кого же? От вас, своей матери! Вы ее любите, в этом я не сомневаюсь. Но я не понимаю любви вашей, которая мучит и терзает. Обыкновенно брань за безделицу… Но какая ж брань? Самая тяжелая и чувствительная! Вы хотите отучить ее от слез; сперва отучитесь от брани».
Чем дольше он занимался со своими ученицами, тем более душой привязывался к ним, особенно к старшей – Маше Протасовой.
Закончились последние работы в доме. Жуковский начал устраивать в кабинете шкафы для книг. Елизавета Дементьевна, в непривычном для нее качестве барыни, но ловко и умело, приводила все в жилой вид. Не о том ли мечтал Жуковский – своя семья, дом? Но вот он пишет в дневнике: «Общество матушки, по несчастию, не может меня делать счастливым: я не таков с нею, каков должен быть сын с матерью; это самое меня мучит, и мне кажется, я люблю ее гораздо больше заочно, нежели вблизи».
В конце года состоялся переезд Жуковского в свой дом. Все обитатели Мишенского поселились на эту зиму у Жуковского в Белёве, – рядом были Протасовы, и никакого «уединения» не получилось. Наоборот, было людно, шумно…
Странная сложилась ситуация: Жуковский мечтал, что вот теперь в его новом белёвском доме будет собственный уголок у его матери. Ведь сам он собрался ехать за границу года на три, а потом журнал издавать три-четыре года, а для журнала нужно в Москве жить. То есть 6–7 лет он в Белёве сможет жить лишь наездами. Однако оказалось, что мать его сжилась рядом с Марией Григорьевной Буниной, ей с ней было хорошо и ничего другого она не желала. Сколько уже лет жили они рядом, и ни барыня, ни приживалка не могли жить друг без друга. Так и жили одной жизнью, и хлопотали по хозяйству, и сидели с рукоделием… Приедет Елизавета Дементьевна в Белёв, приберется, поживет день-другой с Жуковским – и опять к своей барыне спешит. Тогда дом-то зачем? Ведь в нем жить надо. Елизавета Дементьевна думала, что он сыну необходим, мечтала еще и деревеньку для него купить на сбережения, а Жуковский строил его для матери. Что-то не очень складно у них получалось с домом, даже стали возникать мысли о его продаже…
А 2 декабря 1805 года пришли в Россию известия о битве при Аустерлице. Сокрушительный разгром, произошедший в самом центре Европы, стал для считавшейся непобедимой русской армии настоящим потрясением. Главная вина за проигрыш в сражении, по мнению историков, лежала на Александре I, русском императоре, фактически возглавляющем армию. Честолюбие монарха одержало верх над здравым смыслом, а его недальновидные решения привели к сокрушительному поражению русских от наполеоновской армии. Безвозвратные потери составили около 21 тысячи русских воинов.
Возвращение русских кавалергардов после атаки на французов под Аустерлицем 1805 года. Художник Н. С. Самокиш
Жуковский почувствовал то сложное слияние печали, стыда, порыва к бою, уязвленной гордости, уверенности в своей силе, которое кипело повсюду в российском обществе. Не только в Петербурге и Москве, но и в Белёве! Виделись ему некие древние «славяне» и даже «россы» – освещенные трепетным пламенем костра, с окровавленными копьями в руках… Вот это всеобщее русское чувство и сделал он темой своей «Песни барда над гробом славян-победителей». И в этом секрет ее громадного успеха. Поэт обращается не к разуму, а к сердцу читателя. И тем сильнее было действие призывов барда:
О братья, о сыны возвышенных славян,
Воспрянем! вам перун для мщенья свыше дан.
Отмщенья! – под ярмом народы восклицают, —
Да в прах, да в прах падут погибели творцы!..
В начале ноября следующего года Жуковский уехал в Москву. «Песнь барда» была отдана Каченовскому в «Вестник Европы», который напечатал ее в декабре.
«Песнь барда» неожиданно прославила Жуковского, незнакомые люди снимали перед молодым поэтом шляпы на улицах Москвы и пожимали ему руки. Композитор Кашин положил стихотворение на музыку (по этому случаю Жуковский прибавил к нему новый «хор»), и оно готовилось к представлению на театре. Александр Тургенев писал одному из своих товарищей: «Пришлю тебе “Песнь барда” Жуковского – лучшее произведение российской словесности! Великий поэт – Жуковский».