В 1807 году к Жуковскому обратился книгопродавец Попов, просвещенный купец, ставший известным издателем и литератором. Попов предложил ему место редактора крупного ежемесячного журнала «Вестник Европы». Его прежний редактор Каченовский вынужден был оставить эту должность из-за перегрузки работой в университете как адъюнкт-профессор и доктор философии и изящных наук. Это было отличное предложение, которое сразу решало все материальные проблемы Жуковского.
Договорились, что с января следующего года Жуковский начнет редактировать «Вестник Европы», который отдается на полную его волю. Жуковский был, несомненно, рад этому предложению, в нем вспыхнули самые радужные надежды. Он решил сделать журнал на лучшем европейском уровне. Для этой работы надо было перебираться в Москву. Прокопович-Антонский предложил Жуковскому занять три комнаты в его домике при Благородном пансионе – это было очень удобно для редактора журнала, так как университетская типография располагалась поблизости, всегда можно будет заглянуть к наборщикам и печатникам…
Жуковский пишет другу Александру Тургеневу: «Теперь начинаю готовить материалы, но так как я довольно мало на себя надеюсь и даже боюсь своей лени, то, мой друг, не худо будет, если ты постараешься помочь мне. Ты теперь имеешь довольно пособий и источников… Записывай, что видишь и слышишь». Тургенев и на самом деле мог бы помочь и рассказать много интересного: он был в июле в Тильзите в свите императора Александра, видел Наполеона, Европу, по которой прогремели сражения…
В честь Тильзитского мира состоялся большой праздник в Москве с гуляниями на Тверском бульваре и в Сокольниках, с фейерверками, плясками цыган, музыкой. Бал в Дворянском собрании, обеды и балы в разных богатых домах. Постепенно схлынуло воинственное настроение москвичей, офицеры-ополченцы скинули мундиры и начали праздновать…
Жуковскому же шумные празднества были не по душе, и он отправился до осени в Белёв. Там опять встретился с сестренками Протасовыми и почувствовал, что любовь свою скрывать становится невозможно. Но и признаться матери, Екатерине Афанасьевне, не решался. Ведь она была женщина суровая, командир в юбке. Рассказывали о ней следующий случай: как-то летом произошло в Белёве несчастье, загорелась церковь. А в церкви той, в подвале, хранились 40 бочек с порохом. Власти были в панике, не знали, что предпринять. И тут взяла все в свои руки молодая вдова Екатерина Афанасьевна Протасова. Кинулась к полицмейстеру и потребовала, чтобы он спешно открыл тюрьму и выпустил заключенных.
– Отворяй тюрьму! И срочно 40 арестантов сюда!
Вышли заключенные, стоят, с ноги на ногу переминаются, а в церковь зайти боятся.
– Всем будет снисхождение, кто бочонки вынесет. Да не робейте вы, посмотрите, я – баба, а не боюсь!
И первая в подвал спустилась. Ну, а за ней и арестанты вниз кинулись. Бочонки выкатывали на пригорок, а оттуда прямо в Оку сбрасывали. Успели все вынести. А уж потом и церковь полыхнула. А Екатерину Афанасьевну приезжал сам губернатор благодарить. Вот какая это была женщина!
Жуковский чувствовал, что любовь свою к Маше скрывать больше не в силах, и вынужден был открыться суровой Екатерине Афанасьевне. Но как он и опасался, старшая Протасова осудила его строго и бесповоротно. Во-первых, сказала она, Маша еще ребенок (хотя Жуковский говорил о своей женитьбе, как о деле будущем), во-вторых, он обманул ее доверие и допустил в себе чувства, какие не пристало иметь дяде к племяннице! Не принимая во внимание, что Жуковский был не родным, а сводным братом Екатерине Афанасьевне, и подобные браки в то время были далеко не редкостью.
Жуковский почувствовал, что возникла преграда, которую вряд ли можно будет преодолеть. Он знал, что Маша не поступит против воли матери, таков был ее характер, да и сам он так ее воспитал. Больше того, не пойдет против воли своей сводной старшей сестры и он, Жуковский, так как не сможет построить себе счастья на несчастье других. Той же Екатерины Афанасьевны. Нет, оставалось лишь одно – все-таки ее убедить…
Ведь это его жизнь и судьба! Неужели могут разрушиться все те воздушные замки, которые он построил в своей душе? Нет, не может у него быть другой возлюбленной и другой супруги, кроме Маши! Страшное напряжение и полное непонимание другой стороны возникли в его отношениях с Екатериной Афанасьевной… Все это стало давить на Машу. Жизни без Жуковского она – его создание – не могла себе и представить. Но она не могла себе представить – еще больше – и неповиновения материнской воле. Она хорошо знала, что мать, с ее железным характером, никогда не изменит раз принятое решение… Чувство безнадежности и обреченности вошло в отношения двух любящих сердец, отчего еще большую нежность стали они испытывать друг к другу…
В этом отчаянном состоянии Жуковский вернулся осенью в Москву и приступил к своим обязанностям редактора журнала «Вестник Европы». Как ответственный редактор, он целиком подчинил журнал своим вкусам и стал почти единственным его автором. Жуковский писал собственные статьи, сказки, стихи. С огромным воодушевлением он переводил статьи и повести с немецкого и английского для «Вестника Европы».
Журнал Вестник Европы. 1807 г.
Друзья помогали, но совсем не в той мере как бы Жуковскому хотелось. Александр Тургенев прислал написанное им еще в 1803 году «Путешествие русского на Брокен» (описание горного массива Гарц с историческими отступлениями) и часть неизданных записок Антиоха Кантемира (об английском короле и его министрах). В первых четырех номерах московская поэзия представлена была произведениями Алексея Мерзлякова. Потом начали появляться стихи Вяземского, Давыдова, Дмитриева, Батюшкова, Василия Пушкина. Жуковский решил помещать в журнале гравюры с картин известных европейских живописцев, сопровождая их собственными объяснениями. Вообще ко многим материалам делал он краткие или развернутые примечания. На обложке каждой части, состоящей из четырех номеров (по два в месяц), помещался гравированный портрет какого-нибудь исторического лица. На обложке первого номера поставил Жуковский портрет Марка Аврелия.
Вот, наконец, вышел первый номер журнала: «Вестник Европы, издаваемый Василием Жуковским». Формат небольшой. Бумага синяя… Много раз перелистал Жуковский свежеотпечатанную книжку. «Как это случилось? – думал он. – Когда успелось?» Он огляделся: стол, стулья, вся комната загромождена книгами, тетрадями. Вдруг увидел, что за окном – ночь и круглая луна в темном зимнем небе… Но странно, не подумал ни о славе, ни о том, что вот все же на твердую землю встал он, а подумал о Маше, – и ее глазами еще раз перечитал синеватые страницы. Ему казалось, что довольно бы тиснуть и всего один экземпляр – только для Маши.
А любимая Маша пишет ему из Белёва письма сдержанно-грустные (каждое письмо ее проверяет строгая «маменька»). «Время свое провожу я очень весело… Время мое удивительно как скоро летит… Беспрестанно бываю с маменькой, и всем нам очень весело, – пишет она. – Только гораздо было веселее, когда ты был с нами. Теперь я никак не надеюсь скоро опять тебя видеть – Вестник разлучит нас по крайней мере на год! Очень грустно об этом думать! Пожалуйста, пиши ко мне почаще… Не нужно тебе сказывать, как мне весело получать твои письма… Помнишь ли, мой милый друг, как было весело как ты меня учил рисовать. Когда-то опять это будет. Милый мой Базиль, когда приедешь ты к нам… Прощай, мой милый друг, будь здоров, весел и люби меня по-старому» (сбоку приписка: «С каким нетерпением мы ждем Вестника – этого пересказать нельзя; маменька уже подписалась на него»). Сколько раз тут написано «весело»! И сколько оттенков таится в этом слове, и нигде нет его настоящего значения.
Одинокий, несчастливый редактор и поэт обращался со страниц журнала к неведомым читателям. Но уж так неизбежно получалось, что писанное про себя и для себя, то, что разделено душой с родной душою, начинало излучать свет на всех, как бы ища в толпе сочувствия, отзыва, любви…
Книжка открывалась программной статьей «Письмо из уезда к издателю», которой он придал особую форму: в ней создал Жуковский портрет пожилого провинциала Стародума, который рассуждает о назначении журнала. Он утверждает, что «польза журнала – не говоря уже о приятности минутного занятия – состоит в том, что он скорее всякой другой книги распространяет полезные идеи, образует разборчивость вкуса, и, главное, приманкою новости, разнообразия, легкости незаметно привлекает к занятиям более трудным, усиливает охоту читать, и читать с целью, с выбором!.. Охота читать книги – очищенная, образованная – сделается общею; просвещение исправит понятия о жизни, о счастии; лучшая, более благородная деятельность оживит умы». В словах этого выдуманного провинциала Жуковский высказал свою цель. И начал идти к ней…
Когда вышла из печати вся первая часть, Жуковский тут же отдал переплести несколько экземпляров и выслал в Белёв. «Вестник всех нас восхищает, прекрасно! прекрасно! – писала Екатерина Афанасьевна Жуковскому. – Базиль, мы уже все раза по три его прочли». Отозвалась и Марья Григорьевна Бунина: «Мы, мой друг, – пишет она, – все без ума от твоего Вестника, не только читаем, но даже учим».
Весной этого года Екатерина Афанасьевна сообщила Жуковскому, что Маша усердно переводит повесть Марии Эджворт «Прусская ваза», а Дуняша (ее кузина – Авдотья Петровна Киреевская) «поправляет и помогает». Этот перевод Жуковский напечатал в «Вестнике». В отдалении от Маши еще сильнее охватила его любовь к ней. Она для него всё – любая мысль, любая мечта связаны с нею.
В 1808 году Маше исполнилось 15 лет. Для Жуковского – знаменательное событие. Две его сказки, напечатанные в «Вестнике Европы» этого года – «Три сестры» и «Три пояса», приурочены к пятнадцатилетию Маши. Их героиням, Людмиле, как и Минване, «минуло пятнадцать лет». Каждая из них, как и Маша, «была не красавица», скромна и простосердечна. Подобно Золушке, благодаря чарам волшебницы она затмила во дворце пышность своих сестер и достигла счастья. «Какая привлекательная скромность, какой невинный взгляд, какая нежная, милая душа изображается на лице ее, приятном, как душистая маткина душка!» – говорили окружающие. «Маткиной душкой» в Белёве называли полевую фиалку. Зейдлиц обратил внимание на написанную Жуковским в «Вестнике Европы» статью под названием «Кто истинно добрый и счастливый человек?» (1808 год). Жуковский отвечает на этот вопрос так: «Один тот, кто способен наслаждаться семейственной жизнью!» В этом признании, по мнению Зейдлица, хранится ключ к объяснению многих событий в жизни Жуковского. Зейдлиц остановился еще на одной статье – «О нравственнной пользе поэзии», в которой Жуковский излагает свои понятия относительно нравственности (моральности) предмета и самого сочинителя. Эти понятия были незыблемым основанием всей его поэтической деятельности: «Поэт должен усиливать воображение не со вредом рассудку; он должен давать остроумию пищу, но не на счет добродетелей общественных, он должен живописать любовь, не делая привлекательными ни чувственности, ни сладострастия». В «Вестнике Европы» в 1808 году Жуковский напечатал чудесную свою балладу «Людмила», хоть сюжет и заимствован из Бюргера, но многие считают эту балладу оригинальным произведением Жуковского.
Полевая фиалка. Ботаническая иллюстрация XIX в.
В следующем году напечатал Жуковский повесть «Марьина роща» – здесь на фоне условной Руси древних времен развернул он балладный сюжет, опять же многими нитями связанный с его думами и видениями о судьбе своей любви. В сюжете повести – пророческие черты. Марья, любя «певца» Услада, вышла замуж за другого, но так, любя Услада, и скончалась, а певец остался верен своей любви, и она продолжалась – за гробом… И здесь он воспевает Машу, героине в повести «минуло пятнадцать лет», она «цвела как полевая фиалка» (это символ Марии-Маши).
Летом приехал в Москву из Петербурга Александр Тургенев. Брат его Николай в этом году уехал в Геттингенский университет, другой, Сергей, младший, учился в Университетском благородном пансионе. Тургенев и Жуковский были рады встрече и почти сразу отправились в подмосковное имение Вяземских Остафьево, где жил и работал Карамзин. В 1808 году Карамзин в своей «Истории государства Российского» добрался уже до нашествия татаро-монголов. Ранняя история Руси – вот о чем были их беседы на прогулках в Остафьеве, когда они шли к мельнице за деревней, в березовую рощу, в библиотеке усадебного дома. К ним нередко присоединялся сын скончавшегося в прошедшем году старого князя Вяземского, шестнадцатилетний Петр Андреевич, юноша высокого роста, с басистым голосом и в очках по причине сильной близорукости. Это был будущий русский поэт, литературный критик, историк, переводчик, публицист, мемуарист и государственный деятель. Говорили, что именно его изобразил Л. Н. Толстой в романе «Война и мир» в образе Пьера Безухова.
Жуковскому Петр Андреевич понравился своей открытостью, дельностью и остроумием разговора, но больше тем, что он почувствовал в нем одинокое и привязчивое к тем, кто его приветит, сердце.
В августе 1809 года Жуковскому снова в соиздатели журнала был предложен ректоратом университета Каченовский, прежний издатель «Вестника Европы». Это был человек тридцати четырех лет, с крепким характером и большой жизненной закалкой. В молодости он служил в армии. В 1805 году Каченовский уже магистр философии и университетский лектор по риторике. С этого же времени он редактор «Вестника Европы».
Усадьба Мишенское. Вид барского дома и части сада с качелями. По рисунку В. А. Жуковского
В 1808 и 1809 годах Каченовский писал для журнала ученые статьи. Жуковский охотно с ним сотрудничал, подружился и даже крестил его сына Георгия в 1808 году. Но литературные взгляды Каченовского радикально отличались, он был убежденный противник Карамзина и его школы и с сочувствием относился к славянофильским теориям Шишкова. То, что они как-то сошлись, на чем-то порешили, это заслуга одного Жуковского, который обладал дипломатическим талантом. Не поступаясь ничем своим, умел понять и даже во многом принять чуждого ему по убеждениям человека. Ведь еще в 1805 году в своем дневнике он записал: «Говорить истину с грубостью и жестокостью, которыми хвалились стоики, есть некоторым образом непозволенное самохвальство… Учи людей таким тоном, как будто бы от них сам желаешь научиться. Заставь их самих сказать то, что бы желал сказать им…»
Все больше издательские обязанности уходили к Каченовскому, надобность жить постоянно в Москве у Жуковского отпала, и уже в мае 1809 года он вернулся в Мишенское. Дом в Белёве, построенный с любовью и надеждами, матушка его продала. Снова судьба возвращает Василия на родину. Снова в мечтах любимая Маша, но вместе с тем и мучительная неопределенность будущего.