* Даша *

— Я… я тогда была беременна, — горькие слова сами срываются с губ… и я сразу же порываюсь забрать их обратно.

Но они уже повисают в воздухе между нами… тяжёлые, осязаемые, как запах шкворчащей смолы и горящего дерева из печи, который пропитал всю эту маленькую избу.

Только пахнет моё признание не так приятно.

От него идёт отвратительный запах гноя, который годами копился под раной. Я этим признанием сковырнула на своей душе сухую корочку, и он вышел наружу.

Мерзкий. Вонючий. Липкий.

Произношу своё признание и замираю. Всё внутри сжимается… резко, болезненно, как будто кто-то стягивает грудную клетку металлическим обручем.

Голову не поднимаю. Сердце яростно грохочет в груди, а я отчаянно пытаюсь побороть свои эмоции… смотрю вниз на свои крепко сцепленные на коленях пальцы… и корю себя.

Зачем я это сказала?

Зачем?

Ему это совершенно не надо…

Напряжённая, тягучая, как смола тишина ложится на плечи. Отравляет, неприятно мурашит меня, бьёт разрядами тока по оголённым и натянутым до предела нервам.

И вдруг я остро чувствую, как Никита замирает напротив. Слышу, как обрывается на хриплом вдохе его дыхание, а ещё через несколько мгновений ловлю его медленный, тяжёлый выдох… который совпадает с совсем тихим моим.

Страх или стыд… не знаю, но это ужасное тошнотворное чувство сворачивает вокруг моего сердца свои щупальца… Я боюсь поднять голову и посмотреть на Никиту… но всё же делаю это… и врезаюсь в его потухшие глаза полные такой невыносимой боли, что у меня перехватывает дыхание.

Она так похожа на мою.

И это выбивает почву из-под ног.

Не могу произнести ни слова.

Тонкие чувствительные волоски приподнимаются на похолодевшей коже.

Никита на мгновение закрывает глаза, а когда открывает, я вижу, как что-то в нём медленно… необратимо ломается.

— Я недавно узнал об этом, — говорит он так тихо, что едва слышу.

Он нервно сглатывает, я вижу, как дёргается его кадык.

— Кто это был? — спрашивает он совершенно незнакомым мне голосом, в котором слышна такая боль, что моё сердце в ответ на неё мучительно сжимается. — Кто мог быть у нас?

«У нас».

Два слова — и у меня перед глазами всё плывёт. Не могу дышать.

Он говорит «у нас» как будто мы всё ещё что-то единое. Будто и не было между нами восьми лет молчания, ненависти и горькой обиды, что ядом наполняли наши души...

Что-то горячее касается щеки, и я не сразу понимаю, что это слеза… а потом быстро поднимаю руку и смахиваю её пальцами.

Злюсь на себя. Я не хотела плакать.

Не здесь, не сейчас, не при нём.

Только не при нём!

Мысленно ругаю себя… и вдруг его пальцы касаются моей сжатой в кулак ладони.

Вздрагиваю. Медленно поднимаю взгляд... и больше не могу отвести его.

Молчим.

Никита сильнее сжимает мою ладонь… и я её не отдёргиваю.

Сердце гулко стучит в груди, а я вдруг понимаю странную вещь.

С Никитой — больно. Невыносимо больно, потому что он — моё страшное прошлое, моя жизнь, сломанная восемь лет назад… Но именно сейчас, когда его тепло касается моих замёрзших пальцев, эта безумная боль внутри чуть-чуть, самую малость притупляется.

Не понимаю как… как это возможно?

Не могу больше смотреть ему в глаза.

Опускаю голову.

И только сейчас понимаю, что слёзы уже не останавливаясь бегут по моим щекам.

— Даша… — хрипло, низко, болезненно.

Качаю головой.

— Я не знаю, — шепчу. — я не знаю…

Сколько раз я задавала себе этот вопрос в те ночи, когда лежала одна и прижимала руки к животу, будто это могло что-то изменить?

Кто это был? Мальчик или девочка?

На кого наш ребёнок был бы похож? На него? На меня?

Невыносимо было думать об этом, но остановиться я не могла... как не могу и сейчас.

Рядом раздаётся тихий жалобный скрип.

Не успеваю поднять голову — Никита опускается на колени и обхватывает меня своими руками, прижимает к себе осторожно… и его тепло тут же обволакивает меня, согревает.

— Прости, — шепчет он, и его горячее дыхание касается моих волос, шеи, болезненными мурашками рассыпаясь по коже. — Прости меня…

Внутри всё горит, плавится, рушится.

Тихо всхлипываю.

Сердце в груди отчаянно бьётся… и мои руки сами обвивают его шею. Я прижимаюсь к Никите и больше не сдерживаюсь.

Плачу.

По-настоящему. Так, как не плакала, наверное, никогда.

Тихо, почти беззвучно содрогаясь всем телом… Рядом с ним, я позволяю себе впервые за долгие годы быть слабой…

Никита держит меня крепко, не отпускает. Его горячая ладонь скользит вверх-вниз по моей спине, и от этого простого движения что-то внутри меня начинает медленно, по капле оттаивать.

— Даша… Дашка… Прости…

Всхлипываю и жадно вдыхаю его запах, впитываю его тепло, ловлю его тихий отчаянный шёпот.

Я столько лет несла это одна… и вот он здесь. Единственный человек, который по-настоящему мог разделить боль от этой потери со мной. И сейчас, сжатая кольцом его горячих рук, я чувствую, как она, наконец, начинает стихать…

Минуты идут. Слёзы постепенно высыхают.

Никита что-то говорит… тихо, неразборчиво, и я почти не слышу слов, только голос.

Низкий, хриплый, тёплый.

Его ладони всё так же медленно движутся по моей спине успокаивая.

А я понимаю, что совершенно опустошена.

Но это не та пустота, которую я знала раньше… чёрная, бездонная, в которой не было ничего, кроме боли.

Она другая.

Будто что-то, что я так долго несла внутри, наконец ушло.

Эта пустота — это свобода. Дуновение свежего ветра впервые за очень долгое время.

Никита осторожно укладывает меня на кровать.

Я не сопротивляюсь. Во всём теле совершенно нет сил… только эта странная, светлая пустота и тепло его рук.

Он ложится рядом. Его горячее дыхание касается моей макушки, рука по-прежнему медленно ходит вверх-вниз вдоль позвоночника.

Я слышу биение его сердца под своей щекой.

Яростное. Громкое… и отчаянно мне нужное.

Он здесь. Со мной.

Мы не вместе. Но я словно вернулась домой.

Мои глаза медленно закрываются. Сердце бьётся мерно, тихо, без боли… будто оно давно этого ждало… засыпаю.