* Даша *

Даша едва заметно дёргается, отшатывается назад, будто от удара.

И молчит.

А я хочу, чтобы говорила. Чтобы наконец поговорила со мной. Мы оба так долго хранили в себе это отравленное общими обидами прошлое.

Смотрю на Дашу и мысленно её умоляю: «Ну же, скажи что-нибудь. Просто скажи».

Но она продолжает застывшей статуей сидеть напротив меня. Пустым взглядом упирается в мою переносицу.

Тихо тяну носом воздух и продолжаю сам.

— Мне было настолько хреново, Даш. — запинаюсь и замолкаю на несколько секунд, снова окунаясь в эти горькие воспоминания и то безумное состояние безысходности. — Я толком не помню, как вернулся в клуб. А там… — Морщусь. Замолкаю, потому что говорить дальше — делать Дашке ещё больнее, словно снова ковыряться ножом в старой ране. Ведь дальше произошло то, что я до сих пор не могу себе простить. — Дальше ты знаешь.

В горле пересыхает.

Даша по-прежнему молчит. Закрылась в свою раковину, и я не понимаю — слышит ли она сейчас меня вообще.

— Слушай, я не оправдываюсь, не пытаюсь сказать, что поступил тогда правильно. Нет. Я повёл себя как трус. Теперь я понимаю — это было подло.

Не теперь конечно. Я всегда это знал. С первого же утра... с того тяжёлого, мутного, похмельного утра я уже знал, что сделал непоправимое. Что сломал то, что уже никогда не склеить.

Злость на Дашу горела внутри и успокаивала, шептала: «Ты всё сделал правильно. Мужик!»

А сердце кричало: «Верни её! Верни!».

Оно умирало.

Долго, болезненно, в жуткой агонии.

Но я не дал нам ни шанса, потому что думал — Даша предала меня. И дал себе индульгенцию — объяснил всё просто — я поступил с ней так же, как она со мной. Мы квиты.

С этим я и жил восемь лет.

А оказалось — что?

Что я до сих пор не знаю всей правды.

— Даш, — говорю тихо. Хочу взять её за руку, но прикасаться сейчас не рискую. — Что тогда произошло? Что было с Даней?

Задаю вопрос, а сердце болезненно ноет, боясь услышать ответ.

Даже спустя столько лет и безумную ненависть мне страшно услышать, что всё было правдой.

Вдруг всё окажется именно так, как и выглядело?

Наверно я тогда сдохну прямо здесь.

Даша долго смотрит на меня, и её взгляд постепенно начинает обретать осознанность. Она медленно выдыхает, и в этом выдохе я слышу жуткую усталость. Ту застарелую, накопленную годами усталость, которая возникает, когда человек давно уже не ждёт ничего хорошего.

— Он пришёл тогда сам, — говорит она негромко и крепко сцепляет на коленях свои пальцы. Усталый взгляд ползёт в сторону и останавливается на окне. — Я имею в виду… это был не мой выбор. Он… я не знаю, может, он тоже что-то выпил в тот вечер. Он схватил меня. Потащил к окну. Я пыталась вырваться…

Даша останавливается на этом.

Я смотрю на неё, и холодная ярость мгновенно разливается в высоко вздымающейся груди. Зажмуриваюсь на секунду и резко открываю глаза. В груди такая злость, что хочется крушить всё вокруг.

— Что он сделал? — спрашиваю так тихо, что сам едва слышу свой голос.

— Ничего. Только поцеловал и ушёл. — Она горько усмехается. — А ведь я ничего не поняла тогда. Не поняла, зачем он это сделал.

Внутри что-то сжимается так сильно, что становится физически больно.

Злость. Яркая и беспощадная.

Не на неё.

На себя.

Получается, мой друг был в связке с Анжеликой. И всё, что тогда произошло — это был хорошо спланированный, грязный спектакль, в котором мы с Дашей оказались обычными пешками.

В груди горит огнём.

Смотрю на бледное лицо Даши, и слова вылетают из меня сами:

— Прости меня.

Она медленно поднимает голову. Смотрит мне в глаза.

— Не надо, — говорит и качает головой. В покрасневших глазах плещется застарелая боль. — Не нужно…

— Нет. Нужно. Я должен был сказать это восемь лет назад. Я… — Останавливаюсь. Сжимаю ладони в кулаки. — Я был злым, обиженным идиотом и все эти годы думал, что прав.

Тяжёлая тишина повисает между нами на несколько мгновений. Мы смотрим на лица друг друга, но наши взгляды пусты, потому что мы снова там, в той точке восемь лет назад, после которой всё пошло прахом.

Тишина длится долго. Замечаю, как Даша опускает голову, несколько секунд смотрит на свои сцепленные на коленях пальцы. И произносит тихо, едва слышно:

— Я... я тогда была беременна.