* Никита *

Когда Даша выходит из кабинета, я с шумом выдыхаю и резко встаю.

Кресло с противным скрежетом отъезжает назад и бьётся о стену.

Обхожу его и шагаю к окну.

Прислоняюсь лбом к холодному стеклу и дышу-дышу-дышу.

Маска циничного ублюдка трескается и сползает с лица.

Сердце живое, кровоточащее и безумно уставшее снова взрывается острой болью.

Кулаками упираюсь в стекло.

Смотрю на улицу, но ничего не вижу.

Перед глазами всё ещё стоит её лицо.

Голубые глаза полные гнева, поджатые губы.

Я нещадно хамил и каждой клеткой чувствовал волны кипящей ненависти, исходящие от Даши. Она ядом выжигала моё нутро.

— Даша, — прикрываю глаза и тихо произношу. Забытый звук её имени резкой болью отдаётся в раскуроченном сердце. Вина топит с головой, не даёт дышать, разносит меня изнутри.

Ночью я изучил всё, что нарыл для меня Олег…

Даша была беременна.

Тогда.

Восемь лет назад.

Она. Была. Беременна.

И это был мой ребёнок.

Нет никаких сомнений.

А. Я. Предал.

Жестоко. Цинично. Молча вычеркнул Дашу из своей жизни, сразу заменив её на другую…

Идиот... какой же я…

— Блядь.

Растираю лицо ладонями.

Потом прячу руки в карманы, чтобы не видеть, как пальцы впервые в жизни дрожат.

Имею ли я право снова вмешиваться в её жизнь?

Однозначно нет.

Но у меня нет других вариантов.

Отрываю лоб от холодного стекла, бросаю взгляд на часы на стене и даю себе пару минут на то, чтобы прийти в себя.

Больше времени нет.

И как только минутная стрелка переваливает за двенадцать, я шумно выдыхаю, подхожу к своему креслу, подхватываю пиджак и покидаю кабинет.

— Отмени все встречи на сегодня, — бросаю секретарше и выхожу из приёмной.

На лифте спускаюсь на первый этаж.

Открываю дверь, и морозный воздух улицы сразу бьёт в лицо. Снега нет, но ледяной ветер пробирает до костей.

Запрыгиваю в машину, двигатель тихо урчит, а у меня голова жутко гудит — тупая боль пульсирует в висках и отдаётся в затылке.

Сейчас я бы с удовольствием уничтожил не одну грушу в спортклубе… но вместо этого я выезжаю с парковки и направляюсь к отцу.

Вчера вечером он пришёл в себя.

И сразу потребовал привести меня, а как только я подошёл к его кровати, вцепился в меня холодными пальцами и, глядя мне в лицо мутным, ещё расфокусированным взглядом, прохрипел:

— Увози Дашу… из города... быстро…

Он хотел ещё что-то сказать, но окружающие его приборы запищали, и к отцу подбежали врачи. Мне пришлось уйти.

А потом, вечером, в квартире, которую после признания матери снял на месяц, я читал собранное Олегом досье и медленно умирал. Прошлое воскресало перед глазами и тут же сгорало, осыпаясь к моим ногам серым пеплом...

До жути хотелось напиться, потому что не вывозил... но сначала нужно было спрятать Дашу, потому что словам отца я доверял, хотя вопросов к нему было много.

Паркуюсь у больницы, быстро вхожу в здание и поднимаюсь на лифте на нужный этаж.

Сердце херачит в груди раскалённым маятником.

Как только створки открываются, и я делаю шаг вперёд, меня сразу принимают охранники отца — двое крепких парней в чёрных костюмах — и даже несмотря на то, что они знают, что я его сын, меня тщательно досматривают.

У палаты — ещё один шмон.

Стараюсь не выдавать своего волнения, хотя изнутри меня нехило потряхивает.

Стою с каменным лицом, пока меня проверяют. Но когда парни отходят, и я хватаюсь за холодную металлическую ручку, сам вижу — пальцы дрожат.

Тихо выдыхаю и толкаю дверь.

Вхожу в палату.

Отец лежит на высокой больничной койке, укрытый одеялом до пояса. На нём больничная рубашка, такая же белая, как выкрашенные стены. Лицо бледное и осунувшееся. За эти дни в реанимации он постарел лет на десять.

Вокруг него тихо пищат и мерцают зелёными огоньками какие-то приборы, к которым от отца тянутся провода. Рядом стоит штатив для капельницы.

Отец лежит с закрытыми глазами. Ресницы не дрожат, и кажется, что он спит, но, когда дверь за мной закрывается с тихим щелчком, он поднимает веки.

Смотрит на меня.

В его серых глазах уже нет прежней стали. Они словно потухли.

Подхожу ближе. Останавливаюсь у кровати.

— Здравствуй, отец.

Беру его за руку. Холодные пальцы безвольно лежат в моей ладони.

— Выйдите, — хриплым шёпотом он приказывает, не сводя с меня своего тяжёлого взгляда.

Двое охранников, дежуривших у входа, быстро покидают палату.

Дверь закрывается, и мы остаёмся вдвоём.

— Ты успел... спрятать... её? — вижу, что каждое слово даётся отцу с трудом, слышу, как воздух с хрипом проходит через его горло.

Подхватываю стоящий у стены стул и сажусь рядом с кроватью отца.

Разговор будет долгий.

Смотрю ему в глаза.

— Да, — отвечаю.

Отец кивает и на несколько мгновений прикрывает веки.

— Хорошо, — выдыхает.

Секунда. Две.

Он снова открывает глаза. Дышит тяжело, прерывисто. В его взгляде появляется тревога, напряжение... и злость.

— Где сейчас твоя жена? — спрашивает хрипло.

— У родителей.

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Потом его губы кривятся не то в усмешке, не то застывают гримасой боли.

— У родителей, значит, спряталась, сука… — повторяет он тихо. И в его голосе появляется что-то такое, от чего у меня холодеет спина. Он отводит взгляд в сторону, а через мгновение резко поднимает его на меня. — А теперь послушай меня, сын, — отец с горечью вздыхает, но я перебиваю его.

Сначала я хочу получить ответы на свои вопросы.

И первый из них:

— Откуда ты знаешь о Даше? Я не знакомил вас ни восемь лет назад, ни сейчас. — мой взгляд тяжелеет. — Кто ей угрожает?