На Земле я занимался полной ерундой: строил одинаковые дома-коробки. Но здесь я построю город. Город, где меня будут помнить.

Весь путь до города Ким тащил Риви на себе: тот висел на его спине, не в силах пошевелиться.

Ветер кусал ободранные щеки, ноги Кима утопали в снегу почти всем голенищем сапога, а у Риви в голове крутилась поганая мысль: капитан Фрост была права. Остались бы в лесу – живыми бы не выбрались.

Риви плохо помнил, как впереди выросли деревянные городские ворота, украшенные тонкой росписью: пионами, драконами и листьями. Драконьи морды скалились и расплывались, раздвоенными змеиными языками казались стебли цветов.

Фрост постучала: три длинных, один короткий – знак пограничника.

Со сторожевой башни высунулся маленький дозорный. Закричал, и ворота тяжело отворились, пропуская путников внутрь, на дорогу, где горели факелы и рвались от ветра бумажные фонарики и красные флаги. Риви приходил в себя – змеиный яд, проникнувший под кожу, делал краски ярче.

Вокруг суетились торговцы: таскали ящики, доверху наполненные рыбой, прятали кругляши чая под широкие халаты, прикрывали корзины, набитые кальмарами и моллюсками. Пахло морепродуктами и козлиной мочой – Риви вдыхал запах с наслаждением: все лучше змеиной мертвечины.

В ночном Шэне было много жизни, и казалось, сама эта жизнь способна залечить раненую спину.

Троица едва успела преодолеть пару сотен метров, как Риви увидел человека в длинной черной одежде с нашивкой мангуста на груди. Такое военное облачение – похожее на парансанские ханбоки, но чуть другого кроя и покороче – в Шэне называли ханьфу.

– Акира! – крикнул человек и, подбежав, сжал капитана Фрост в крепких объятьях. Чересчур крепких, отметил про себя Риви.

Капитан холодно похлопала его по спине. Незнакомец отстранился, оглядел всех троих. Он был хоть и невысоким, как многие шэньцы, но поджарым. И, пожалуй, обладал всем, что женщины находят привлекательным: черными густыми волосами до плеч, квадратным подбородком и глазами-миндалинами, сверкающими при каждом взгляде на капитана Фрост. Правую бровь незнакомца на две почти равные части делил короткий шрам.

– Почему не предупредила?

– Не было времени. – Капитан Фрост сделала шаг назад и поклонилась.

Следом за ней, с Риви на спине, поклонился и Ким.

– Малыш Чонсок!

При слове «малыш» Ким дрогнул, но все равно раскрыл руки для объятий.

– Так, у вас раненый, – сказал незнакомец.

– Нет, я просто ленивый. – Риви высунулся из-за плеча Кима. Постарался улыбнуться, но боль накатила с новой силой.

– Вы из Шэня? – Незнакомец пристально вгляделся Риви в лицо.

– Из Реджо.

– Но…

– Это лейтенант Риви из Реджо, и ему нужен врач, – сказала Фрост. – А нам с Кимом – бочка с горячей водой, капитан Синь. Две бочки.

Капитан Синь, произнес про себя Риви. Тот самый искусный змеелов, отказавшийся делиться ядом.

– Давайте шутника в лазарет. – Синь махнул рукой. – Поторопитесь, метель начинается.

Ким потащил Риви через кривые переулки к красному домику, крыша которого, казалось, могла подломиться под кучей снега.

– Акира, почему ты здесь? – Капитан Синь взял Фрост за локоть.

– Моему лейтенанту нужен шэньский топор, – ответила она и убрала руку.

«Моему лейтенанту». При этих словах холод и боль отступили, и Риви стало немного теплее. Что имела в виду Фрост, он, конечно, понимал – лейтенанту моего погранотряда, не более.

Мысли о капитане становились навязчивыми, и Риви гнал их как мог. Ты не за этим приехал, говорил он себе, но внутренний голос издевательски спорил со здравым смыслом, повторяя нараспев: «За этим, за этим». Ничего не помогало, даже воспоминание, как Фрост неприятно было касаться его руки. Может, раньше, еще не потеряв пальцы и глаз, он бы решился. А может, и нет. Риви удивлял женщин историями об убитых змеях, но разве Акиру Фрост впечатлят подобные байки?

Ким пронес Риви через распашные двери и бережно положил на циновку лицом вниз. Пахнуло мокрым деревянным полом, и в ладонь вонзилась щепка. Лежать было жестко.

– Дела, дела, – цокнули над ухом. – Раздевайте уже, у него вся одежда в крови.

Ким бесцеремонно стащил с Риви сапоги с носками, окровавленный ханбок, рубашку и даже трусы. Риви не сопротивлялся и не проронил ни звука – руки и ноги висели плетьми. В нос ударил едкий травяной запах, голой спины коснулась мокрая тряпка, и тело от пяток до макушки прожгло. Риви поднял голову – на него смотрели глаза пожилого врача.

– Попало бы по затылку – был бы мертвый уже. А так заживет как на козле. Ночь только пожарит, потерпи.

Вонючая тряпка снова опустилась на спину.

Ким подхватил голого Риви и понес в крохотную полутемную комнату.

На щербатых глиняных стенах мелькали тени. Под треугольной крышей, в центре, будто статуя пророка, стояла большая деревянная бочка, из которой валил пар. Ким взял Риви на руки и опустил в бочку, как младенца. Вложил ему в ладонь кусок мыла, пахнущий жасмином.

От горячей воды пальцы сморщились, а спину начало печь.

– Крикните, когда вытащить, лейтенант Риви. – Ким похлопал по бочке и вышел.

Риви зацепился за край и занырнул в воду с головой. Боль то утихала, то разгоралась снова – змеятина проникала под кожу тысячами иголок. На виски что-то давило.

Из бочки Риви кое-как вылез сам. Вытер голову тканевым полотенцем в пионах, надел заботливо оставленный в углу черный ханьфу, широченные трусы и теплые сапоги, которые оказались впору.

– А вот вам уже и полегче, лейтенант Риви. – В дверном проеме появилось радостное лицо Кима. – Давайте-ка на спину и идемте спать.

– Сам дойду, лейтенант Ким, – пробурчал Риви, испытывая смесь стыда и благодарности.

Они вышли на белую улицу. Дома за заборами погрузились в зимний сон: ставни плотно закрыты, на крышах с углами, загнутыми кверху, – плотные шапки снега. Ветер поскуливал и таскал по земле сорванные бумажные фонарики.

Ким повел Риви прямо, потом свернул направо, к забору из длинных, идеально ровных брусьев. Открыл калитку, пропуская в заметенный снегом двор. Под кучами угадывались очертания маленького фонтана. Внутри оказалось три дома: один в центре и два по бокам.

– Идите отдыхать, лейтенант. – Ким указал на правый дом. – Мы все тут вместе живем – я слева, капитан в центре.

Ким поклонился на прощанье, и вскоре Риви остался во дворе один.

Центральный дом казался безжизненным – Риви тоскливо взглянул на плотно закрытые ставни. Прошел, разгребая снег, к своему, правому, распахнул деревянную дверь. Единственная комната была аскетичной: только постель на полу, масляный чадящий светильник, к которому прилипла мошкара, и ночной горшок в углу.

Риви, не разуваясь, присел на высокий мягкий матрац, пригладил пальцами пряди волос, превратившиеся в ледяные палки. Окна, выходившие во двор, были плотно закрыты. Светильник трясся от завываний ветра, заставляя мошкару бросаться врассыпную.

Вдруг в дверь постучали – три длинных, один короткий. Риви вздрогнул и пошел открывать, хотя было и не заперто. Дверь скрипнула, впуская в комнату ворох снежинок.

– Лейтенант Риви.

На крыльце стояла капитан Фрост – мокрые волосы, выглядывающие из-под капюшона, тревожный взгляд и корзинка, прикрытая белой салфеткой, в красных, замерзших руках.

– Как вы себя чувствуете, лейтенант Риви?

Риви отступил – чтобы зашла и не стояла на холоде, но Фрост не сдвинулась с места.

– Да нормально, – протянул он, чувствуя, как спину снова начинает скручивать и простреливать.

– Поешьте. – Фрост протянула корзину через порог. – Там эта… граппа. Она ведь и правда мне помогла.

Риви приоткрыл салфетку – в корзине пряталась тарелка шэньской лапши и бутылка настоящей южной граппы, заткнутая пробкой.

– Пульская… – протянул Риви и тут же об этом пожалел.

– Из Реджо не было. – Фрост опустила голову.

– В смысле… Из Пульи очень хорошая, – прошептал Риви. – Даже лучше, чем из Реджо.

– Она поможет от вашей раны?

– Ко-конечно.

Риви взял корзину дрожащими руками. Фрост молчала.

– Пока вы мылись, Ким передал мне слова врача, – сказала она, глядя в сторону. – Хорошо, что не по затылку.

– Ну ведь не по затылку.

– Мне жаль. – Голос Фрост стал тише. – Нужно было дать инструкции на случай появления змей. Мы же просто полезли. Простите.

– И мне жаль, – поспешно сказал Риви. – Мы бы не пережили ночь в лесу. Вы были правы, капитан Фрост.

Фрост коротко кивнула.

– Приятного аппетита, лейтенант Риви.

Она повернулась и пошла сквозь метель. Риви стоял на пороге, пока дверь ее дома не закрылась. Потом присел на постель и обхватил обеими руками горячую тарелку лапши. Взял лежащие в корзине деревянные палочки, тут же их уронил. Взял снова, попробовал зажать между пальцами – не вышло. Чертыхнувшись, сунул лапшу в рот рукой.

Неострая. Шэньская лапша острая настолько, что может сжечь желудок, рассказывали заключенные. Но если попросить – поругаются, однако сделают без специй. Значит, капитан, зная, что южане не едят острое, попросила.

Риви хватанул граппы из горла. Потом еще и еще, пока перекрытия на потолке не превратились в единое бесцветное полотно.

Боль не утихала.

Реджо, конец ноября.

Около трех месяцев назад

Сырость и грязь, грязь и сырость. Если три часа – столько времени Риви проводил с преступником – сидеть на грязной циновке на полу, штаны воняли крысами. Если на корточках – затекали ноги. Поэтому Риви ходил туда-сюда, от скуки бросая в стену недозревший апельсин. Четыре шага направо, четыре шага налево. Апельсин бился о стену не отскакивая, приходилось все время его поднимать.

Красная тюремная роба Минхи становилась день ото дня грязнее, а глаза все больше напоминали мазки чернил. Чаще он молчал. Но в тот день решил заговорить.

– Вам скучно со мной, лейтенант Риви?

– Скорее противно. – Риви подбросил апельсин правой рукой и поймал левой.

Вспомнил, что Бьянки остался на ночь уже второй раз – и ужасно смутился, встретив Риви утром на кухне. Сварил на удивление пристойный кофе: «Это вам, лейтенант, пейте, пожалуйста, лейтенант».

– Так почему вы приходите? – Вопрос Минхи вырвал Риви из воспоминаний.

– Приказ начальства, – зевнул Риви. – Вы – паршивый собеседник, господин Сон. Но за общение с вами неплохо платят.

– И зачем вам деньги?

– Коплю на свадьбу.

Шлеп – зеленый апельсин упал на неровный земляной пол.

– Хотите жениться, лейтенант Риви?

– А даже если так, вам-то что? – Риви хохотнул, вцепился в апельсин всей пятерней и снова подбросил его в воздух.

– И правда, – не мне давать вам советы, лейтенант. Меня любовь к женщине довела до тюрьмы и скорой казни.

– Вас до тюрьмы и казни, господин Сон, довело убийство майора, – спокойно ответил Риви. – Еще раз: не ваше дело.

– Что ж. Раз вы не хотите говорить о личной жизни, – Сон Минхи звякнул кандалами, сплел длинные узловатые пальцы в замок, – может, поговорим о змеях? Я бы рассказал вам одну старую легенду о пророке Донсу и красной змее.

– Похоже, на уроках в Горной военной школе вам много рассказывали о пророках, господин Сон. И мало – о чести. – Риви подковырнул зеленую кожуру, и под ногтем защипало.

– Это не из школьных уроков. Там тоже рассказывали, без подробностей.

– И откуда тогда?

– Когда я был маленьким, стащил из храма книгу воспоминаний нашего пророка Донсу. Хотя разве это книга? Всего лишь маленькая красная тетрадь. Я не смог разобрать большей части написанного, но эта история, несмотря на сложность языка, показалась мне весьма понятной. Я расскажу вам ее своими словами.

Риви посмотрел в крошечное зарешеченное окошко у потолка: темнеет.

Скоро можно будет выйти отсюда, совсем скоро.

– Давайте историю, – сказал он и опустился в угол прямо на пол.

– Тогда слушайте, лейтенант Риви. Земля умирала…

* * *

Земля умирала: разгорались войны, вспыхивали болезни, и не было им конца. Долго люди искали место, похожее на Землю, и наконец нашли.

Здесь было солнце – и грело оно так же, как их родное Солнце. Была и луна – лиловая, но такая же таинственная, как та, что они, засыпая, видели каждую ночь. Были леса, горы и реки, и море – такое огромное, что удалось занять лишь два куска суши, и сколько бы ни плыли люди в разные стороны, ничего больше не находили.

Не все захотели поселиться в новом месте – всего лишь несколько сотен. Несколько сотен людей из разных уголков Земли.

Покинул Землю совсем молодым солдат Донсу – и вместе с ним покинула Землю его дочь Мина. Корабль их прибыл на Северный материк – там и остались. Но не было в тех краях границ, которые нужно защищать. И стал Донсу строителем.

Первая зима выдалась суровой, вторая – еще суровей. На третью зиму приползла к ханоку Донсу красная змея и легла на порог умирать.

Пожалела Мина змею, дала ей козьего молока, картошки и сухой хлебец. Ожила змея, да так у них и осталась – лежала в углу да слушала, о чем отец и дочь разговаривают, и нашептывала им змеиные сказки. И со временем стали понимать Донсу и Мина ее язык – как понимали на Земле свою старую собаку.

А как пришла весна, окрепла змея и, когда Донсу ушел на заработки в соседний город, перегрызла Мине горло и напилась крови. Вернулся Донсу, нашел истерзанное тело дочери. И пришла к нему красная змея, и сказала:

– Не жаль мне тебя в твоем горе, человек. Не ты ли вырубил лес, где жила я с детьми, чтобы построить свой поганый город? Не ты ли пришел в наш дом и вырвал с корнем растения, что мы ели? Не ты ли убил детей моих, сделав перчатки из их кожи? Так получи же ответ за свои подлые дела.

И встала змея на задние лапы, и пожрала всех друзей Донсу. Кровь Мины дала ей необычайные силы и ум, равный не животному, а человеческому. И потекли реки крови по людским городам. И пришли другие змеи на ее запах, и лакали ее, и пили ее, и была она для них слаще всякой травы. Но крови, как у Мины, дарующей разум, все равно не могли найти. А красная змея, насытившись, уползла в горы.

Отгоревал свое Донсу, взял строительную кирку и пошел вслед за ней. И искал он ее целых десять лет, а потом еще десять, а потом еще пять. И в других городах встали люди на его сторону. И был среди них Джованни, продавец огненной воды, и были Фо́мин и Кевин, оба пекари, и был врач Макото, и был архитектор Бао, и была мать пятерых детей Дейдра, и был Штефан, и были сестры Мартина и Ханна, и названый брат их Ханс. И стали они называть себя пограничники – потому что Донсу, когда жил на Земле, защищал границы от чужаков. А теперь защищал новый дом от змей.

Спустя двадцать пять лет встретил змею Донсу. Стала она крепче и страшнее, и выбила она кирку, и выпила его кровь. И жила еще двадцать пять лет. А потом померла наконец, потому что не нашлось больше человека с кровью как у отца с дочерью – не давала, хоть и была вкусна, другая кровь ни разума, ни долголетия. И оставалась змея в уме до самой последней секунды, и корчилась от боли, и знала, что умирает, – и была эта боль ей платой за людские смерти.