В первый же день оккупации немцами Риги, когда сразу началась дикая травля и охота на евреев, меня схватил на улице вооруженный латыш-айзсарг[88], пригнал в префектуру и бросил в камеру. Находясь в заточении, я слышал душераздирающие крики — бандиты пытали евреев, издевались, расстреливали.
Через некоторое время появились шуцманы, меня избили, а затем с группой из восьми человек погнали в Вецригу (Старую Ригу) убирать помещение министерства финансов. Мы собирали битое стекло, мешки с песком, груды мусора — ликвидировали последствия бомбежек. Под вечер появился старший айзсарг.
— Что с ними делать? — спросил его наш охранник.
— В яму, в Бикерниеки! — сразу последовал приказ.
Я случайно услышал их разговор и незаметно юркнул из помещения и побежал задворками домой. Мне посчастливилось, остальных в тот же вечер расстреляли.
15 июля на мой адрес пришла повестка — явиться в префектуру. Опасаясь за семью, я решил подчиниться приказу и прибыл в указанное время. Из префектуры с небольшой группой евреев меня направили на вспомогательные работы по восстановлению взорванного моста через Даугаву. Нас распределили в помощь немецким саперам. Работа была тяжелая, под непрестанным надзором конвоиров-садистов: чуть замешкавшихся они кололи специально заостренными металлическими стержнями или сталкивали в воду. На моих глазах так разбился насмерть мой знакомый рижанин Лифшиц, упав на металлические обломки моста. Я не выдержал этого зверства и в ярости закричал на них. Меня ударили и тоже столкнули вниз, но, к счастью, в стороне от разрушенных ферм моста. Я упал в воду, вынырнул и поплыл к другому берегу. Через некоторое время, измученный, я вылез на берег и поплелся к другому, расположенному рядом понтонному мосту. По дороге я наткнулся на случайно встретившегося пьяного немца, получил несколько оплеух, но в конце концов все-таки благополучно добрался до дома.
Вскоре мне пришлось с группой евреев сортировать и складывать кипы топографических карт в доме на набережной, недалеко от Домского собора. Изредка приходили немецкие штабные офицеры, отбирали некоторые карты и тщательно изучали проставленные особые знаки. Увидев это, мы сговорились, и один из нас при содействии остальных незаметно для охранника наносил наобум всякие кружки, крестики и стирал помеченные — мы были рады хоть этим малым навредить ненавистному врагу — спутать его ориентиры.
Каждый день нас перебрасывали на разные уборочные работы. Как-то мы работали впятером в поликлинике напротив понтонного моста и сортировали лекарства, предназначенные для фронта. Мы лихорадочно, не спуская глаз с латыша-надзирателя, принялись их смешивать, выливать и заполнять склянки водой или просто срывать этикетки. Где бы ни работали — мы старались вредить фашистам.
Некоторое время я работал чернорабочим на грузовой машине, а в дальнейшем, с осени 1941-го, меня перевели в так называемые «Красные амбары» — склады на улице Маскавас, 6, в распоряжение немецкого интендантства Люфтваффе. К этому времени, в соответствии с приказом, мы перебрались в гетто, специально огороженный колючей проволокой район улиц Маскавас, Лудзас и Садовникова. С утра за нашей группой в гетто приходили сопровождающие и уводили в Красные амбары, оттуда нас перебрасывали в разные места — перегружать из вагонов в автомашины мебель, оборудование и пр., и развозить все это по немецким воинским частям.
Складами заведовал латыш по фамилии Якубовский, а в управлении Люфтваффе, которое находилось в другом месте, в здании старой биржи, были только немцы. В амбарах работали, помимо нас, человек 20 евреев, несколько вольнонаемных латышей и среди них замечательный человек Жан Липке, кому впоследствии были обязаны жизнью десятки обреченных евреев.
Он резко выделялся среди остальных своим человеческим отношением к нам. Ежедневно приносил на работу что-нибудь съестное или предупреждал об опасности. Некоторые его хорошо знали еще до войны как честного и доброго человека. Поначалу нам это казалось странным и необычным на общем фоне разгула жестокости и подлости. Большинство знакомых латышей, даже бывшие друзья, изменились в это время до неузнаваемости, многие отвернулись от нас: одни из трусости, другие — в результате нацистской антисемитской пропаганды. Другое дело — Жан. Вскоре мы искренне привязались к нему, доверились, мы знали, что с нами был настоящий друг.
В Красных амбарах не было строгой охраны, жестокого обращения и расправ. Самое страшное — пройти ворота гетто, где у контрольного поста стояли вооруженные резиновыми дубинками бандиты, которые обыскивали и нещадно избивали евреев даже из-за пустяка, иногда до потери сознания.
Однажды избитый я свалился в беспамятстве тут же у ворот. К моему счастью, друзья подхватили меня и уволокли домой — упавших, обессиленных охрана, как правило, добивала на месте.
30 ноября 1941 года немцы провели первую массовую акцию по уничтожению рижских евреев. Нашу рабочую бригаду расчетливые палачи заблаговременно угнали пораньше на работу. В тот день в Румбульском лесу были расстреляны десятки тысяч беззащитных еврейских детей, женщин, стариков.
8 декабря акция убийств повторилась в еще больших размерах. В тот день убили мою мать, сестер и всех родственников. Стало совершенно очевидно, что нас, мужчин, оставили в живых лишь временно, чтобы использовать как бесплатную рабочую силу. Каждый думал лишь об одном — о побеге из гетто и мести.
Сразу после тех страшных дней Жан Липке предложил вывести несколько человек из Красных амбаров и спрятать. Я оказался в этой группе — мне суждено было жить.
Жан указал нам адрес укрытия, и 16 декабря после работы мы не вернулись в гетто. Он повел нас к дому напротив кинотеатра «Лачплесис». Желтые звезды мы заблаговременно оторвали. Жан привел нас в темный подвал. Там уже несколько дней находился Хаим Смолянский, с которым Жан был дружен еще задолго до войны, и именно по его просьбе вызволил нас четверых — Либхена, Шнайдера, Ютера и меня.
Стоял тридцатиградусный мороз, подвал покрылся инеем, мы дрожали от холода. Благодаря помощи Яниса Бриедиса, шофера с мясокомбината, старого верного друга Жана Липке, мы соорудили в подвале укрытие. Бриедис привез нам электрическую плитку, чайник, подключил их к электропроводке, затем помог выгородить в глубине подвала небольшое помещение — словом, благоустроил нашу «малину». Вскоре Жан Липке привел еще одну группу людей, и нас стало 10 человек, но находиться долго в этом укрытии мы не могли — оно было ненадежно.
Когда приходил Жан, то, открывая ключом дверь, он дважды кашлял — это был предупредительный сигнал о его приходе. Как-то раз дверь открылась, но кашля не последовало. Мы замерли от страха в ожидании разоблачения. Какой-то незнакомец порылся в кучах хлама, прихватил что-то с собой и вскоре ушел. Когда пришел Жан и мы рассказали ему о происшедшем, он объяснил, что этот погреб когда-то принадлежал магазину и с тех времен тут хранились кое-какой инвентарь, бутафория и другие случайные вещи. До войны Жан работал здесь складским рабочим и поэтому у него имелись ключи. Сюда, вероятно, наведывался бывший работник магазина, надеясь чем-то поживиться.
Через неделю, 23 декабря, мы оставили это место. Жан позаботился о нас и распределил по другим адресам. Мы втроем — Изя Ютер, Шнайдер и я — перебрались на несколько дней в столярную мастерскую, находившуюся во дворе на улице Стабу, 61, поскольку на рождественские праздники все рабочие разъехались и помещение пустовало. Другие перешли в подвал кафе «Флора» на улице Бривибас на попечение Розенберга, давнишнего приятеля Жана. А своего старого друга Смолянского Жан повел к себе домой; впоследствии они соорудили под сараем подвал, где скрывались семь человек.
Еще через неделю, накануне Нового года, Жан перебросил нас к другому своему другу, Занде, жившему на углу улиц Бривибас и Матиса, который прятал нас некоторое время и искренне помогал. Позже к нам присоединился мой дядя Гиршман. 12 января 1942 года Жан снова меняет убежище — мы перешли к дворнику Андрею Граубиню, на улицу Авоту, 75. В этом угловом доме, на стыке улиц Лиенес и Авоту, Жан оформил аренду небольшой мастерской на имя некоего Зариньша, но фактически хозяином мастерской стал его друг дворник Граубинь. Там мы прожили вчетвером до мая 1942 года.
Постепенно наши средства и запасы стали иссякать. Кроме того, в это время участились облавы — фашисты искали заброшенных к ним в тыл парашютистов и партизан. Мы решили вернуться в гетто и сбежать в подходящий момент, как только будет найдено более безопасное место.
Мы втроем, неразлучные Изя Югер, Петя Шнайдер и я, вернулись в гетто, а один из нашей компании, Альтхаузен, еврейский парень из Латгалии, которого Жан привел впоследствии, решил остаться у Граубиня. Наше место заняли еще несколько человек. В дальнейшем Граубинь перевел их на другое место, на Стабу, 72, но там они попали в облаву. Будучи вооруженными, они оказали гестаповцам сопротивление, и в перестрелке все погибли. Андрей Граубинь был пойман и брошен в тюрьму. Впоследствии его казнили, но он никого не выдал.
В гетто мы вернулись с нашей командой из Красных амбаров.
Как мое отсутствие, так и возвращение никто не заметил. В то время в гетто стать на учет было сравнительно просто, списки составляли свои же ребята из юденполицай[89].
Меня определили на работы на железнодорожной станции Шкиротава под Ригой. Там мы были приставлены к саперной части «Тодт», и с 5 утра человек 100 отправлялись из гетто на изнурительные работы, где трудились без перерыва допоздна. Мы обязаны были прокладывать, перестраивать и ремонтировать железнодорожные пути, таскать на себе рельсы, шпалы, крепить их и так далее. Но и здесь мы находили возможности для саботажа: незаметно подсыпали песок в буксы стоящих рядом вагонов, портили железнодорожные стрелки и другое станционное оборудование.
Часто приходилось разгружать вагоны. Разгружая бочки с продуктами, мы незаметно просверливали в них отверстия, а некоторые просто ломали. В другой раз грузили прессованное сено, предназначенное на корм скоту, который шел на мясо для армии. Через своих людей, работавших в ветеринарной группе, мы раздобыли сильный яд для животных — стрихнин и посыпали этим порошком сено.
К концу лета 1942 года меня перевели работать в Милгравис на суперфосфатный завод. Одетые в тряпье, мы отбивали слежавшиеся в камень куски суперфосфата, сыпали их в дробилки и грузили в вагоны. Работа была тяжелая и вредная, вся кожа покрылась язвами, трудно было дышать — фосфатный яд проникал в легкие. За работу, конечно, ничего не платили. Мы трудились как рабы, находясь все время под угрозой уничтожения.
В это время в гетто начало организовываться Сопротивление: тайно добывалось оружие, проводилось обучение стрельбе. Мои друзья Давид Матисон и Лейзер Кристал из юденполицай, однажды сказали мне, что в гетто создана организация, которая состоит из независимых небольших групп, по пять человек в каждой, не больше. Они мне тоже порекомендовали подобрать ребят, готовиться к выступлению и ждать их сигнала. Я без труда организовал пятерку ребят (оружия у нас было достаточно на всех) и стал наблюдать за развитием событий.
К концу октября 1942 года была сформирована группа из девяти человек и все подготовлено для побега к партизанам в район Пскова.
Подобрали специально таких людей, которые внешностью не походили на типичных евреев, чтобы в случае необходимости им легче было раствориться среди местного населения. Была назначена дата побега. После успешной операции по сигналу мы должны были соединиться с ними.
Накануне операции двое из этой группы — Якобсон и Тэдди Даненман вышли из гетто с нашей командой из Красных амбаров.
Я им помог пронести мешки с бельем, сухарями и прочим, а ночью они остались на «арийской» стороне города, чтобы с самого утра, 27 октября 1942 года, пуститься в опасную дорогу.
В тот день я, как обычно, работал с командой в Красных амбарах, и мы с нетерпением ждали результата этой операции. Вдруг к полудню в амбары прибежал бледный как полотно Тэдди и умолял спрятать его. Он рассказал о полном провале.
Дело было так. Когда крытая брезентом машина оказалась у «Красного квадрата»[90], они вдруг услышали громкое «Хальт!» («Стой!») и, хотя по договоренности с шофером, машина должна была прорываться через посты и патрули и мчаться вперед, она вдруг резко затормозила. Сзади подбежали немцы и приказали выходить. Это было предательство, в дальнейшем стало известно, что шофер был провокатором. Из машины открыли стрельбу. Немцы в ответ стали стрелять по машине со всех сторон. В самый разгар перестрелки Тэдди прыгнул в канаву прямо на прицелившегося в него немца, сбил его и бросился к Двине. По Тэдди открыли беспорядочный огонь, но ему удалось бежать, и, таким образом, он стал единственным свидетелем разгрома вооруженного Сопротивления в Рижском гетто[91].
Через несколько дней Тэдди Даненман покончил с собой, чтобы не попасть живым в руки коменданта Краузе. Комендант дознался о нем и поставил гетто ультиматум — если к назначенному времени Тэдди Даненман не явится к нему, в гетто будет расстреляно большое число заложников.
Через три дня после этой неудачной попытки побега, 30 октября 1942 года, здание, где находились еврейские полицейские (юденполицай), было окружено большим нарядом эсэсовцев. Немцы пронюхали, что они вооружали беглецов, и обвинили в сообщничестве. Нагрянув в 3 часа ночи и надеясь застать их врасплох, эсэсовцы под дулами автоматов загнали полуголых парней в развалины дома вблизи центральной площади гетто. Комендант Краузе приказал старосте юденрата Кельману зачитать смертный приговор всем 40 еврейским полицейским, в том числе и своему сыну.
Старик Кельман начал это чудовищное чтение. Вдруг старший из обреченных отчаянно крикнул: «Ребята, бегите! Спасайтесь!» Тотчас все бросились врассыпную. Эсэсовцы открыли огонь. Смерть настигла всех. Сам старшина юденполицай повис на колючей изгороди, изрешеченный автоматной очередью. Пали многие славные ребята…
После расправы с юденполицай эсэсовцы с овчарками методично прочесали каждый уголок гетто, обыскивая дом за домом, и на улице Ликснас раскрыли бункер с оружием и боеприпасами. За это гетто должно было понести наказание. На следующий день фашисты отобрали 100 евреев-заложников и расстреляли их. После этого жестокого провала обескровленное Рижское гетто не смогло снова организовать новое вооруженное Сопротивление.
Весной 1943 года с группой из 70 человек меня послали на торфоразработки возле Олайне. Здесь же находились бараки для жилья. Помимо нас в этом лагере работала в порядке трудовой повинности большая группа латышей-подростков лет по 16–17. Мы начали устанавливать с ними контакт, заниматься антигитлеровской агитацией — рассказывали им правду о нацистских зверствах. Об этом узнало начальство, и нас поспешили переправить на другой торфозавод в Валгунде, на берегу Лиелупе, у Калнциемса, где у нас уже не было контакта с местным населением.
В Валгунде меня определили на работу плотником, но основная масса работала на болоте. В этом лагере труд был особенно изнурительным. Многие не вынесли испытаний и остались в тех болотных топях, освободившись таким образом от ежедневных ожиданий акций, голода, издевательств и жестокости.
Так прошло лето 1943 года. В сентябре нас вернули в гетто, как раз накануне издания приказа о его ликвидации. Немногих, оставшихся еще трудоспособными, перевели в концлагерь Кайзервальд в Межапарке. А перед этим состоялись отборочные селекции и акции. Врач-эсэсовец осматривал строй. Поворот его большого пальца определял судьбу человека: в одну сторону означал концлагерь Кайзервальд, в другую — яма в Бикерниеки. Я был молод и здоров и по селекции попал в Кайзервальд. Там меня определили в бригаду плотников и каждый день уводили на работу на военный склад связи, расположенный на улице Цитаделес в Старой Риге. Благодаря своим обязанностям плотника, ремонтируя окна, двери, мебель и пр., я сумел подготовить условия для побега. В одном туалете мне удалось незаметно освободить от креплений решетку на окне, которое выходило на улицу Муйтас.
Вскоре с помощью друзей я передал Жану записку, и через несколько дней он пришел к условленному месту — к этому окну. Во время короткой встречи Жан сказал, что Гиршман и Шнайдер казернированы при фабрике «Лента», но он готовит их побег и одновременно побеги из других концлагерей. Мой побег он назначил на вторую половину декабря и вручил мне пакет с пальто, так как невозможно было бы в лагерной одежде с широкими полосами арестантских крестов, накрашенных для опознания белой масляной краской, появиться в городе.
Я начал готовиться к побегу. На пальто Жана я намалевал мелом кресты и стал его носить поверх своего. Приближался долгожданный день. Но, к несчастью, ночью, накануне побега, у меня похитили бесценное пальто, а через день ровно в 4.30 по договоренности меня должен был ждать на улице, у заветного окна, Жан. Что делать? Я начал в отчаянии лихорадочно соображать, как мне приобрести другое пальто, и решил обратиться к нашему оберюде[92] Альтшулеру, еврею, депортированному из Германии (он мне казался приличным человеком), и попросил его одолжить мне деньги для покупки пальто. Он ничего не ответил, но деньги дал. Однако на другое утро он почему-то не вышел на работу. Я заподозрил, что он испугался стать заложником в случае моего побега.
Приближался конец рабочего дня. Вдруг к четырем часам внезапно выстраивают всех заключенных евреев на дворе у склада. Перед строем прошелся эсэсовец из охраны концлагеря и громко обратился к построенной колонне:
— Кто здесь Аренсбург? Прошу выйти вперед!
Я весь сжался и подумал: «Это конец…»
После того как я вышел из строя, эсэсовец распустил остальных, а меня повел в Межапарк прямо к коменданту концлагеря Кайзервальд оберштурмбанфюреру СС Зауэру.
И вот я стою в кабинете перед оберпалачами. Мне стали задавать вопросы относительно покупки пальто. Я сразу понял, что Альтшулер меня «продал». Когда я стал все отрицать и логично врать, на меня посыпались оплеухи. Но я стоял на своем. Тогда взбешенный Зауэр крикнул: а на какие же деньги я купил пальто! Стараясь казаться простаком, я показал ему на свои ботинки, из которых выглядывали пальцы, и наивно возразил:
— Посмотрите, если бы у меня были деньги, то в первую очередь я купил бы себе ботинки.
Вероятно, они все-таки поверили мне. О побеге на допросе вообще не упоминалось — в условиях строгого эсэсовского надзора за заключенными это было равносильно самоубийству. Меня продержали еще какое-то время и отпустили.
На другой день на утренней концлагерной перекличке — «аппеле» — перед строем было объявлено, что отныне мне, Аренсбургу, запрещена работа в городе. Позже я узнал, что мне здорово посчастливилось — по установленным правилам меня должны были посадить в карцер-бункер концлагеря, но за час до моего прибытия эсэсовцы посадили туда двух других евреев. Их поймали, когда те пытались вынести из лазарета несколько картофелин. В бункере их расстреляли.
Я был зачислен во внутрилагерную плотницкую бригаду.
Наш концлагерь Кайзервальд размещался за железнодорожным переездом в конце улицы Тилта, возле православной церквушки. В нем были заключены примерно 5000 евреев и человек 250 поляков и немецких рецидивистов. Вокруг лагеря возвышалась трехрядная ограда из колючей проволоки со сторожевыми постами, прожекторами, охрану несли эсэсовцы с овчарками. По утрам и вечерам велся строгий учет заключенных.
Через несколько дней в нашем лагере стало известно о побеге целой группы заключенных из концлагеря «Лента». Я сразу понял, что это дело рук Жана. Оберюде Альтшулер пустил слух, что их всех поймали и расстреляли. Мне во что бы то ни стало надо было узнать правду — не устроили ли эсэсовцы засаду у Занде, на нашей явке. Я попросил моего приятеля, зубного техника Драпкина, помочь мне связаться с Занде. Драпкина ежедневно приводили из Кайзервальда в стоматологическую поликлинику, и изредка он имел возможность пользоваться телефоном. Разговаривая завуалированно, намеками, он узнал, что операция на «Ленте» прошла благополучно. Мой дядя Гиршман сбежал вместе со Шнайдером и обоими Ютерами ониуже были в укрытии и ждали меня.
С этих пор мысль о побеге не оставляла меня ни на минуту ни днем, ни ночью. Но как это осуществить в условиях концлагеря?
И вот этот решающий день в моей жизни настал. В первых числах января 1944 года заболел заключенный из другой бригады плотников, которая также числилась внутрилагерной, но работала за оградой на строительстве нового барака для комендатуры концлагеря. Нужен был еще один плотник, и я попросил охранника-эсэсовца взять меня. Тот согласился.
План у меня уже созрел в мельчайших деталях. Весь день я только и делал, что усердно строгал, пилил и собирал в большие кучи стружки, щепки и обрезки, а незадолго перед окончанием смены сказал охраннику, что мне нужно принести другую пилу из лагерной мастерской. Барак-мастерская находился рядом, и эсэсовец меня отпустил. Вернувшись с пилой, я для вида еще кое-что распилил и объяснил своему стражу, что обязан ее сразу вернуть, а поскольку рабочий день уже кончался, он разрешил мне уже не возвращаться на работу.
Как только эсэсовец отошел от меня и скрылся за стенкой для присмотра за другими, я немедленно зарылся в темном углу в горе обрезков древесины и стал ждать. Кончился рабочий день. Эсэсовец выстроил бригаду, еще раз пересчитал плотников — их было восемь, а меня, девятого, он уже считал находящимся за лагерной изгородью, — привычно рявкнул и повел колонну к воротам.
Когда вокруг все стихло, я осторожно перебрался к оконному проему, выходящему на улицу в сторону железнодорожного переезда, и стал выжидать подходящего момента — интервала во времени между возвращающимися из города многочисленными колоннами заключенных. Я уже заранее убедился, что именно это окно не просматривается со стороны прожекторной сторожевой вышки.
Прежде всего почистил пальто от накрашенных мною мелом арестантских знаков, глубоко вздохнул и благословил свой решительный шаг. Я выпрыгнул из окна и пустился вниз по улице Тилта, мне нужно было попасть к Занде — в центр города, на угол Бривибас и Матиса, где я уже смогу связаться с Жаном.
Предстояло пересечь весь город. За поворотом будет развилка. Пойти ли по улице Ганибу Дамбис, или по более близкой — Дунтес? На улице Дунтес контролер-охранник стоит на узком железнодорожном мосту-виадуке, это опасно. Я решительно избрал Ганибу Дамбис. Когда я быстро шагал мимо товарной станции у Ханзас, ко мне обратился слегка подвыпивший немец в штатском:
— Герр! (Господин!) Не скажете, где тут улица Геринга?
Я сообразил, что вдвоем с ним идти будет безопаснее, и решил провести его к улице Валдемара (тогда — Геринга).
Мы разговорились, немецким я владел свободно, и сочинил ему историю о себе: что родом из Кенигсберга, работаю тут в строительной организации. Мой хмельной спутник бросился обнимать меня как земляка и тут же взял с меня слово приехать к нему в гости в его имение в Восточной Пруссии, под Кенигсбергом, в первый же мой отпуск. Так мы быстро добрались до центра. Мы мило распрощались на углу улиц Ханзас и Валдемара, и я пошел прямо к Матвеевскому рынку. Перед входом во двор «пассажа», где жил Эдгар Занде, я еще раз внимательно осмотрелся вокруг и бросился на четвертый этаж, но хозяина не оказалось дома. Я вышел на улицу и в темноте начал кружить возле дома. Так прошел час. Снова звоню — опять безрезультатно. В раздумье медленно спускаюсь вниз. Приближается ночь. «Куда бы пойти? Кто не выдаст? Может, пойти к моему довоенному знакомому латышу на улицу Авоту, 54? Кто знает…» Вдруг мимо меня проскользнул наверх человек, по одежде похожий на Жана. Неужели он? Я торопливо спустился этажом ниже и негромко позвал: «Жан!» Он откликнулся, и я сразу узнал этот столь знакомый голос.
Мы радостно обнялись, и Жан немедленно повел меня к улице Лачплеша, где напротив 4-й городской поликлиники временно скрывались Цесван, Шмульян и Гордон. Я остался ждать на лестничной клетке, а Жан вошел в квартиру. Через несколько минут он вышел, захватив для меня большой кусок хлеба с мясом. Я жадно принялся за еду. В квартире были чужие, и Жан предложил пойти в другое место — на улицу Марияс, 101, к его знакомому шоферу из Люфтваффе Карлу Янковскому. Однако и там нельзя было приютиться — засиделись посторонние. Пришлось опять идти к Занде. Чтобы не привлекать внимания прохожих, Жан ослеплял встречных карманным фонариком, а мы изображали крепко подвыпивших гуляк — шумели, громко разговаривали по-латышски и даже задевали проходивших мимо женщин. Жан был в ударе и выступал, как артист на сцене.
На этот раз Эдгар Занде оказался уже дома. Он радушно принял меня, и я пробыл у него пять дней, ни разу не покидая пределы квартиры. Затем вместе со Шмульяном, Гордоном и Цесваном Жан отвез нас на машине на хутор Межамаки, недалеко от Добеле.
Переезд был большим риском. В назначенный час машина Жана ждала меня в центре. Я забрался в кузов и примостился на сиденье. Вскоре, к моему удивлению, мы остановились у бензоколонки, как раз напротив префектуры, у вокзала, в нескольких десятках шагов от охранников-эсэсовцев. Шофер занялся заправкой машины, а Жан, с виду беспечный, не спеша забрался в кузов, вытащил какую-то рухлядь, поставил на землю и шепотом велел мне спрятаться под сиденьями. Я это сделал и оказался в компании со Шмульяном, Гордоном и Цесваном; мы едва сдерживали радость встречи — ведь в нескольких шагах от нас прохаживались эсэсовцы. Сам Жан, маскируя «груз», то забирался, то спрыгивал с машины, что-то перевязывал, мастерски проявляя озабоченность по поводу слабо закрепленного груза. Он не случайно избрал именно это место, так как, тонко изучив повадки эсэсовцев, многократно убеждался, что надувать их легче всего у них же под носом. Полицаи-охранники бросали лишь рассеянные взгляды в сторону нашей машины, шагали взад-вперед, ничего не подозревая.
Жан еще раз аккуратно разложил поверх нас брезент и всякое тряпье, так что, сгорбясь под низкими скамейками, мы едва не задыхались. Наконец все приготовления закончились, Жан уселся в кабину рядом с шофером, и мы понеслись по Елгавскому шоссе. В дороге дважды у контрольных постов скользил по «грузу» луч электрического фонарика, но, не обнаружив «контрабанду», охрана пропускала машину.
В Межамаки мы прибыли уже поздно ночью. Жан остановил машину на расстоянии километра от хутора и велел нам, захватив с собой материалы, вещи и инструменты, пойти пешком к хутору в обход через лесок. Жан понимал, что было бы подозрительно заехать с нагруженной грузовой машиной на бедный запустелый хутор, хозяева которого не имеют ни знакомых, ни друзей и в жизни дальше Добеле нигде не бывали. К этому времени там уже пару недель скрывались восемь человек. Потайной бункер был готов наполовину, и поэтому мы расположились на ночь на сене в сарае.
За несколько дней после лихорадочной стройки по ночам, обеспеченные инструментами и материалами, мы соорудили под хлевом погреб-подземелье для всей нашей команды, которая к концу января 1944 года насчитывала 14 человек. Благодаря инженерным знаниям Миши Раге мы своеобразно решили ряд строительных задач — прокладку и укрепление потайного хода под фундаментом дома с выходом в комнату хозяев, чтобы шаткое здание не рухнуло в пропасть тоннеля. Решили мы и другие технические проблемы, связанные с канализацией и грунтовыми водами, хотя в жизни никто из нас не занимался ни физическим трудом, ни строительством.
Наш бескорыстный и преданный друг Жан Липке проявлял заботу обо всем — систематически обеспечивал нас продуктами, а также оружием на случай провала. У нас имелись два автомата, два пистолета, несколько гранат и предостаточно патронов. Добыл он нам и радиоприемник, и мы регулярно слушали сводки о положении на фронтах. Постоянно несли охрану два поста, просматривая все возможные подходы к хутору.
Тянулись томительные месяцы в ожидании освобождения. Под Янов день, 23 июня 1944 года, Петя Шнайдер, Изя Ютер и я перешли на хутор Решни, расположенный в четырех километрах от Межамаки. Там мы построили новый бункер для следующей группы евреев. Эту усадьбу Жан снял в аренду у латыша-полковника благодаря протекции волостного старосты Фрициса Биненфельда.
Отчаянный Жан привозил все новых и новых людей из концлагерей, хотя каждая такая операция сопровождалась смертельным риском. Мы с замиранием сердца расставались с ним — вернется ли снова?..
Чувствуя, что приближается расплата за содеянное, нацисты свирепствовали: терроризировали все население систематическими облавами, подозреваемых расстреливали на месте.
Шло лето 1944 года. Красная армия загнала гитлеровцев в «Курляндский котел». Жан перестал к нам приезжать. Однажды к нам приехал староста Фрицис Биненфельд и сообщил, что Добеле уже в руках советских войск. Мы ликовали — вот-вот наступит наше освобождение. И действительно, на следующее утро в Межамаки пришла группа красноармейцев и офицеров, и на другой день тоже. Мы были счастливы. Часть наших сразу ушла в Добеле. Мы сняли охрану, полагая, что фронт ушел далеко, но дорого заплатили за ошибку. Оказывается, наш хутор находился как раз на нестабильной линии фронта.
Обычно неразлучные Шнайдер, Изя Ютер и я решили пойти в Добеле и выяснить обстановку — возможно, удастся пойти добровольцами в армию. Перед дорогой мы решили искупаться в речушке Берзе. Я был босиком и попросил моих друзей подождать, пока сбегаю в подземелье за сапогами. Возле хутора сидели Гиршман, Раге и хозяин с сестрами. Старший Ютер чистил картошку. Я спустился в бункер, обул сапоги и двинулся было по тоннелю наверх. Вдруг вижу — навстречу мне несется бледный как полотно старший Ютер, показывая знаками: иди назад. Оказывается, во дворе эсэсовцы накрыли Гиршмана, Раге и хозяев. Я схватил автомат и побежал на выручку. В это время с чердака спускались перепуганные насмерть Штерн с дочкой. Они увидели, что Гиршман и Раге стоят с поднятыми руками, окруженные 12 эсэсовцами. В этот момент раздались частые выстрелы. Мы поняли, что они значат… Принять бой было бессмысленно. Мы захлопнули потайной люк. Вскоре над нашими головами забарабанили кованые сапоги: эсэсовцы обыскивали дом. Потом все стихло. Мы поднялись и поняли, что случилось.
Жан Липке у могилы Рувима и Израиля Ютеров, Гиршмана и Шнайдера, погибших в Межамаки. Еврейское кладбище в Шмерли. Рига 1986 г.
Очевидец Миша Раге рассказал, что к нам нагрянула отступающая банда эсэсовцев и шуцманов. Подкравшись к хутору, они окружили всех, кто был во дворе, и выстроили под дулами автоматов. В это время ничего не подозревавшие Петя Шнайдер и Изя Ютер возвращались с речки. Когда они, приблизившись к хутору, поняли, в чем дело, было уже поздно. Они бросились бежать. Застрекотали автоматы. Изя сделал лишь несколько шагов и упал, а Петя Шнайдер, изрешеченный пулями, дотянулся до речки и плюхнулся в воду.
— Как тебя зовут? — с садистской ухмылкой спросил по-латышски у Гиршмана предводитель этой недобитой банды. Гиршман назвал какую-то литовскую фамилию, уверяя, что он литовец-беженец.
— Ты врешь! Ты жид, и тебя зовут Гиршман!
Оказалось, это был эсэсовец из охраны лагеря «Лента», откуда Гиршман совершил побег. Грянул выстрел. Свершился приговор и над ним. Лишь Раге, безукоризненно разговаривавший по-латышски и внешне похожий на латыша, благодаря настойчивым заверениям хозяев сумел выдать себя за жениха хозяйки.
Бандиты приказали немедленно закопать трупы. Через пару часов они нагрянули снова. В Добеле они убили еще одного из нашей группы — доктора Шмульяна, который накануне ушел с Биненфельдом погостить у него пару дней, будучи уверенным, что местность уже очищена от гитлеровцев.
Невозможно передать отчаяние старого Ютера, потерявшего после гибели всей семьи единственного сына. Мы видели за эти годы много горя, слишком много, но стояли потрясенные над телами товарищей, с которыми только что разговаривали и так радовались освобождению…
Надломленные после всего случившегося, мы вдвоем с Робертом Ютером, совершенно разбитым и осунувшимся, пошли в сторону Литвы. Большую часть пути мы молчали. Что мог я ему сказать в утешение? У Шяуляя мы расстались: он остался в Литве, а я пошел в Даугавпилс. Город лежал в руинах. Я нашел там несколько чудом уцелевших евреев. Встретил я в Даугавпилсе и Гордона с Цесваном, ушедших из Межамаки днем раньше меня.
Я хорошо знал, зачем пришел сюда, к своим: я должен был мстить. Быстро покончив с формальностями, я записался добровольцем в Красную Армию. Нас сразу отправили на ликвидацию курляндской группировки гитлеровцев. И уже рядовым со своим полком в составе Латышской дивизии я снова прошел по знакомым дорогам через Добеле, мимо Милтини, Решни, Межамаки в глубь Курляндии.
В боях у Ауце 18 ноября 1944 года, к сожалению, меня ранило осколком в ногу, и я был переправлен в госпиталь в Елгаву, а оттуда — в Ригу. Как только нас привезли в Ригу, я загорелся страстным желанием — во что бы то ни стало повидать Жана Липке. И ночью, когда весь госпиталь спал, я с ногой в гипсе вылез из окна, перемахнул через забор и поковылял на костылях к левому берегу Даугавы на Кипсалу.
Вот и знакомый дом. Я постучал. Жан проснулся, выглянул в окно и узнал меня. Я радостно стиснул его в своих объятиях. И так, не скрывая слез, мы долго стояли на пороге, ничего не говоря, только плакали. Он стал мне дорог, как самый родной человек. Постепенно я вернулся к жизни. Стоит жить, если есть на земле такие люди, как Жан Липке, пусть их и немного!
Жан Липке и Григорий Аренсбург в доме Липке. 1980 г.
Юрист Давид Гарбер из Израиля, специализирующийся по документации о нацистских преступниках, в комментарии к этому эпизоду, описанному в рассказе И. Каплана «Оружие в Рижском гетто» в книге «Немые голоса»[93], пишет следующее: «Документально доказано, что шофер-латыш, который вез евреев из гетто якобы в лес к партизанам, на самом деле был агентом гестапо. В рижском архиве Меер Вестерман обнаружил докладную записку, в которой тот сообщал, что прикрепит к радиатору своей машины зеленую ветку — отличительный знак для эсэсовцев, засевших в засаде. Этот факт в свое время также подтвердил Беня Каплан…»