Жан Липке

Он не был командиром партизанского отряда, не взрывал мосты и не пускал под откос немецкие эшелоны с боеприпасами. Однако этот с виду ничем не примечательный человек, простой портовый рабочий из рижского Задвинья, с Кипсалы, латыш Янис (Жанис) Янович Липке, или просто Жан, как обычно его называли друзья, совершал поистине фантастические подвиги в годы нацистской оккупации Латвии, спасая обреченных на смерть евреев. Он организовывал им побеги из гетто и концлагерей и в течение долгих месяцев укрывал их в убежищах вплоть до освобождения.　

Вот как это было.　

В один из первых дней немецкой оккупации банда шуцманов[42] (латышских полицаев) ворвалась в дом к Жану Липке — они пришли за его дочерью Айной — комсомолкой-активисткой. Не застав ее дома — в первые же дни войны она была мобилизована в Красную армию и ушла вместе со своей　воинской частью, — полицаи в ярости набросились на Жана, его жену и сыновей и жестоко их избили. Это было первое знакомство семьи Липке с новой властью.　

В центре и пригородах Риги сразу начались ежедневные облавы — охота на евреев и бывших советских активистов. Людей сгоняли большими колоннами в Бикерниекский лес[43]на расстрел или убивали прямо на улицах. Именно в эти дни Жан без колебаний сделал свой выбор. Он всеми силами стремится помочь несчастным в беде, особенно евреям, с которыми дружил или был знаком до войны.　

С первых же дней оккупации у него в доме на Баласта дамбис[44] прячутся многие его знакомые и даже незнакомые. Людей надо спасать! Эта мысль не дает ему покоя. Ради преследуемых и обреченных на смерть Жан готов идти на любой риск. Спасение этих людей становится главным смыслом его жизни.　

С приходом немцев Жан устраивается работать грузчиком в так называемые «Красные амбары»[45] на улице Маскавас, возле рынка. Эти склады находились в ведении германского Люфтваффе[46] и поставляли оборудование и материалы для фронта. Там Жан проработал более полутора лет, но впоследствии, после войны, откровенно признался, что за все время работы в амбарах для немцев не сделал ничего полезного…　

К осени 1941 года фашисты сгоняют всех евреев в гетто — в огороженный район улиц Маскавас, Лудзас, Садовникова[47].　Жану было поручено забирать ежедневно по утрам из гетто группу евреев, приводить на работы в амбары Люфтваффе и следить за ними. Благодаря этим обязанностям он получил возможность встречаться с заключенными в гетто, он помогал им продуктами, лекарствами, иногда приводил знакомых к себе домой, чтобы они переждали тревожное время накануне облав. Это было опасно и непросто, но ему это удавалось, так как в гетто поначалу не было строгого учета заключенных: людей, вернувшихся с работ по вечерам, стражники у ворот не проверяли поименно. Главное, чтобы общее количество рабочих в группе не изменилось по сравнению с утренним счетом.　

Жан иногда подбирал своих дружков-латышей, нацеплял желтые звезды на их одежду и доукомплектовывал ими свою поредевшую группу, а затем эти парни, незаметно сняв звезды, в суматохе, царившей у ворот, выходили из гетто уже как «арийские» сопровождающие групп. Рассказывают, что однажды из-за отсутствия одного заключенного в своей группе Жан прицепил желтую звезду на свою одежду, и его группа вошла в гетто без сопровождающего, зато в полном составе.　

Работая в Красных амбарах, Жан знакомится и завязывает дружбу с шоферами из Люфтваффе Карлом Янковским и Жанисом Бриедисом, которые впоследствии оказывали ему неоценимые услуги в транспортировке многих беглецов из гетто.　

Однажды в сентябре 1941 года шуцманы выследили Жана и учинили очередной налет на его дом. В ту ночь он оставил у себя давнишнего приятеля Хаима Смолянского, который повредил накануне в амбарах ногу и еле передвигался. Около трех часов ночи громко залаяла и начала метаться собака. Жан подошел к окну и увидел, что дом окружен шуцманами, вооруженными автоматами. Ворвавшись в дом, они начали обыск.　

— Кто это? — раздался яростный окрик главаря, заметившего Хаима Смолянского, прикинувшегося спящим и уткнувшегося лицом в подушку.　

— Это мой сын! Не трогайте его, у него плохо с ногой! — вступился Жан.　

Бандит сдернул одеяло и пинками растолкал Смолянского.　

— Ты что, считаешь нас идиотами! — взревел он.　

— Хорош жидовский сын, старше отца! Сейчас мы тебе покажем, как прятать евреев! — и щелкнул затвором пистолета.　

Плохо дело, понял Жан.

— Может, поговорим, что ссориться по пустякам, — миролюбиво сказал он и мигом поставил на стол бутылку шнапса[48]. — Из старых запасов! — не теряя самообладания, добавил Жан и выдавил улыбку.　

— Выпить можно, но это тебе не поможет! — усмехнулся полицай.　

Нализавшись и прихватив кое-что ценное из вещей, полицаи вытолкали Жана и Хаима из дома и потащили их к 11-му полицейскому участку.　

— В полиции нас встретили двое шуцманов в матросской форме, — рассказывал об этом эпизоде участник этих событий Хаим Борисович Смолянский. — Один из них, вероятно, главный, тут же вынул пистолет и готов уже был разрядить в меня, но Жан вмиг бросился передо мной, заслонив своим телом, и крикнул что было силы:　

— Стой! Прежде чем убить его, убей меня, гад! Ты не знаешь, что это за человек! Это мой рабочий, и я за него отвечаю перед немцами!　

Такого в полиции себе еще никто не позволял. Шуцман-главарь от неожиданности оторопел, матерно выругался и приказал бросить их обоих в камеру.　

На другой день Жана вызвали на допрос, но в камеру он больше не вернулся. Шуцманы его выпустили — он сумел их подкупить. Все они были падки на взятку — на деньги, водку, драгоценности. Тем же способом через несколько дней Жан вырвал из рук полицаев и Смолянского. В гетто это казалось чудом: после ареста обычно никто из полиции не возвращался…　

Жан умел в нужные моменты прикидываться приятелем коллаборационистов. Свободно владея разговорным немецким, он мог вовремя употребить жаргонное словечко или отменно выругаться.　

Однажды осенью 1941 года молодой паренек Пинхусович из группы Жана в Красных амбарах выскочил из склада на рынок, расположенный рядом, чтобы наскоро обменять какую-то вещь на продукты, но его схватили двое верзил-шуцманов в штатском, готовые тут же учинить расправу. Это увидели другие работники амбаров и кликнули Жана. Сломя голову Жан бросился к рынку, схватил Пинхусовича и начал осыпать его оплеухами и пинками, сопровождая все это отборной немецкой руганью:　

— Я с тобой сейчас разделаюсь! Костей не соберешь, сукин сын! Будешь знать, как нарушать порядок!　

Удивленные шуцманы ждали развязки. А Жан быстро загнал провинившегося назад в амбар и щелкнул ключом в замке. Полицаи были явно разочарованы и недовольны таким оборотом дела — они ждали кровавой расправы, потребовали открыть дверь и «как положено наказать жида». Жан сочно выругался и ткнул пальцем в вывеску над дверью:　

— Вы что ослепли, не видите!　

— Eintritt verboten! Вход посторонним запрещен! Идите в гестапо, пусть немцы придут и разберутся. Тут секретная воинская часть, и я не имею права никого впускать!　

Жан хорошо понимал, что латышские полицаи, издеваясь над беззащитными и невооруженными людьми, сами становятся послушными щенками не только при появлении эсэсовцев или гестаповцев, но при одном лишь их упоминании. Шуцманы еще какое-то время ругались и грозили Жану, но, убедившись, что его не запугаешь, они в конце концов убрались.　

К сожалению, Пинхусовичу не суждено было пережить оккупацию, он погиб позже, в концлагере.　

25 октября 1941 года ворота так называемого «большого гетто»[49] были окончательно закрыты, стража усилена, по возвращении с работы евреев тщательно обыскивали, жестоко наказывали, найдя хоть малость продуктов, — издевались, избивали, расстреливали. В любой день в гетто могла разразиться катастрофа. Жан это предчувствовал и предлагал своим друзьям накануне кровавых акций 30 ноября и 8 декабря[50]:　

— Стройте у себя в гетто убежища! В случае опасности спрячьтесь на день-два. Когда успокоится немного, я приду и выведу вас…　

В те дни в Рижском гетто было уничтожено около 30 тысяч человек[51], преимущественно детей, женщин, стариков. Гетто представляло собой кровавое побоище: на мостовой лежала масса трупов — застреленных стариков, больных или инвалидов, неспособных самостоятельно передвигаться, изуродованные тела детей, выброшенные прямо из окон высоких зданий. Повсюду валялись пожитки обманутых жертв — перед отправкой на акцию им объявили, что их переводят в другой лагерь…　

— Мы стояли с отцом перед проволокой гетто, мне было тогда неполных восемь лет, — с болью рассказывал младший сын Жана Зигфрид, — и я на всю жизнь запомнил дрогнувший голос отца: «Смотри, сын, и никогда этого не забывай!» — У отца в глазах были слезы.　

В гетто остались лишь работоспособные мужчины-рабы, но было ясно, что их тоже убьют, как только они перестанут быть нужными. В эти страшные дни Жан лихорадочно ищет в городе места, куда бы можно было спрятать евреев из гетто. С помощью Жаниса Бриедиса он вывозит 15 декабря первую группу заключенных — 10 человек — и оборудует временное пристанище на улице Лачплеша, напротив кинотеатра. Вскоре становится опасным пребывание там такой относительно большой группы. Неутомимый Жан ищет среди своих знакомых таких латышей, которые рискнули бы укрыть у себя беглецов. В подвале на улице Бривибас (Hitlerstrasse), под кафе «Флора», у знакомого рабочего-кожгалантерейщика Бернета Розенберга он оставляет пятерых. К приятелю Эдгарду Занде на улице Миера, 15, посылает троих, группу из шести человек размещает у Андрея Граубиня по улице Авоту, 75. А своего старого друга Хаима Смолянского под покровом ночи приводит к себе домой на Баласта дамбис за Двиной. Вслед за ним в ближайшие дни он привел из гетто еще шестерых.　

Не имея пока других надежных убежищ, решили построить сообща под сараем, возле дома Жана, подземелье-бункер, так как держать в доме семерых евреев из гетто было крайне рискованно. Никто толком не знал, как строить такое подземное сооружение, в том числе и сам Жан. Строили　

по ночам. В тридцатиградусный мороз паяльной лампой согревали землю, долбили ее и, незаметно для соседей, выносили, засыпая снегом. Но когда потеплело, в подземелье появилась вода, а затем оно вовсе завалилось. Пришлось начинать все сначала.　

Жан привез бревна, доски, цемент, плитки, гвозди и прочий строительный материал, и, приобретя некоторый опыт, беглецы быстро закончили хорошо замаскированный бункер.　

Для полной конспирации над входом в бункер был установлен птичник и разработана целая система сигналов на случай опасности. Жан, его жена Иоганна и старший сын Альфред, такой же добрый и преданный, как его отец, не только заботились о пище для своих подопечных, но и снабдили их радиоприемником, оружием и патронами.　

Строительство бункера на территории дома настолько захватило Жана, что, как рассказывают очевидцы, он, бывало, увидев особняком стоящий холм или возвышение, тотчас загорался идеей: «Здесь хорошо построить “малину”!» — т. е. укрытие, ибо на своем опыте убедился, как трудно соорудить качественное подземелье в низких местах из-за грунтовых вод.　

Жан Липке. Рига 1942 г.　

* * *

Летом 1942 года Жан познакомился в гетто с двумя парнями — Сашей Перлом и Псавкой — крепкими, атлетически сложенными ребятами. Они ему сразу понравились, и он предложил им побег. Жан часто осторожно подходил к небольшим группам в гетто или на рабочих местах с дерзким предложением:　

— Gribējāt glābties? Хотите спастись? Доставайте оружие, бегите в лес!　

Некоторым поначалу даже казалось, что он провокатор, настолько фантастичными и безумными казались его идеи и предложения в условиях тотального террора и насилия, когда побег был равносилен самоубийству.

Саша Перл родился в Вентспилсе. Он был опытным яхтсменом, участвовал до войны в соревнованиях, и у него имелись довольно большие средства — фамильные драгоценности, которые ему передали родители накануне казни. Узнав об этом, Жан предложил дерзкий план: купить яхту, тайно пересечь Балтику и перевезти человек 15–20 в нейтральную Швецию. Воспользовавшись некоторыми своими старыми портовыми знакомствами, Жан вошел в доверие к завсегдатаям рижского яхтклуба и узнал, где продается большая яхта. Вскоре сделка состоялась. Однако, когда они пытались опробовать яхту на ходу, Перл, Псавка и Жан были застигнуты врасплох шуцманами. Жану удалось улизнуть из рук полицаев, Псавка бросился в воду и выплыл на другом берегу, а Перл, к несчастью, был схвачен и отправлен в 11-е отделение полиции. Жан немедленно побежал в Люфтваффе, достал официальный список своей группы, которую он обычно приводил из гетто в Красные амбары, и вписал в него Перла. Но все его ухищрения на этот раз не возымели на фашистов никакого воздействия. Перл был обвинен в серьезном нарушении — в том, что оказался на «арийской» стороне без желтой звезды. За это полагалась смертная казнь. Вскоре его перевели в гестапо[52], оттуда — в «Централку» и расстреляли. Перл погиб мужественно, никого не выдав. Но это стало известно позднее, а в тот момент его арест серьезно встревожил Жана — надо было срочно менять все места убежищ.　

* * *　

Жан много помогал и своим латышским друзьям отвертеться от мобилизации в вермахт[53]. В беде люди всегда обращались к нему. Еще до войны, работая в порту докером, Жан　был признанным вожаком рабочих. Он не числился в компартии, но так уже годами сложилось, что все коммунисты-подпольщики, многие из которых впоследствии стали видными и ответственными работниками при советской власти, были с ним на «ты» и относились к нему по-дружески. Как правило, если кто-либо из портовых подпольщиков освобождался, то, оказавшись с «волчьим билетом», прежде всего приходил за помощью и добрым советом к Жану Липке. И Жан всегда помогал им чем мог — в устройстве на работу, выручал деньгами, предоставлял кров. Благодаря своим знакомствам на судах одних он устраивал матросами, механиками, кочегарами, других пристраивал на берегу, а уж самых «безнадежных» попросту брал к себе в бригаду, порой даже уступая свое собственное место, так как в 30-х годах безработица была частым явлением в порту.　

По своим воззрениям Жан был патриотом свободной демократической Латвии, его не интересовали политические взгляды друзей и знакомых, он помогал любому, кто в этом нуждался и кто к нему обращался. Он был на редкость добрым и бескорыстным человеком.　

Поэтому неудивительно, что Жана окружало много преданных друзей, люди ему доверяли, делились самым сокровенным.　

— У меня дом всегда был, как штаб, — вспоминал Жан. — Здесь тихо, кругом зеленый сад, на цепи чуткая собака. По скрипу калитки мы всегда знали, что приближается чужой.　

Жан отличался редкой физической силой и выносливостью. Как-то раз, еще в довоенные ульманисовские времена[54]его арестовали по подозрению в распространении прокламаций, на самом деле организованном известным коммунистом-подпольщиком Янисом Салминынем, которого Жан какое-то время до этого пристроил к себе на работу в порту.　

Жана пытали, избивали до потери сознания, обливали холодной водой, добиваясь признаний, но безуспешно. Жана присудили к пяти месяцам каторжных работ на каменоломне в Калнциемсе[55] и он отсидел там весь назначенный срок. Попадись с поличным сам Янис Салминын, он наверняка бы получил пять-шесть, а то и все десять лет отсидки.　

С приходом немцев левонастроенные латыши, скрывавшиеся от немецкой мобилизации, снова потянулись к Жану, как в старые времена.　

Жан был хорошо знаком с братьями Розенберг. Двое из них были кожгалантерейщиками и имели мастерские — одну на улице Бривибас, под кафе «Флора», другую на улице Пелду, 4; другие два брата были коммунистами. Один из них, Эрнест Розенберг, был заброшен в Ригу для организации партизанского движения и для связи латышских партизан с рижским подпольем. До 1943 года партизанское движение в Латвии практически не существовало[56]. Одно время Эрнест　Розенберг скрывался в мастерской брата Бернета на Пелду, 4, а иногда в доме Жана. Эта мастерская была официально зарегистрирована у немцев, там работала группа евреев из гетто, и некоторых из них Жану удалось впоследствии спасти. В этой мастерской Жан неоднократно встречался со своими людьми, получал и передавал записки в гетто, условливался о сигналах, договаривался о побегах и т. д. Там же одно время скрывались от немцев два брата-латыша Берзиныни. Одного из них, Эдварда, Жан в дальнейшем переправил в Аннасмуйжу[57], на хутор Жаниса Розенталя, и тот скрывался вместе с Либхеном и Ульманом.　

Примерно в это же время в доме Липке оказался еще один жилец. Это был подпольщик Янис Крастынын, оставленный в оккупированной Латвии с каким-то секретным заданием. Жан раздобыл для него фиктивные немецкие документы на имя Петерсона, и он числился у Жана квартирантом. В 1943 году гестаповцы выследили Крастынына и пытались его арестовать, но, отстреливаясь, он был убит на улице. В связи с этим Жана Липке арестовали, и он чуть было не поплатился жизнью, но опять чудом выкрутился.　

Провал с Перлом в конце сентября 1942 года сразу сделал ненадежными все городские укрытия Жана, созданные такими мучительными усилиями. Перл знал эти места, и Жан опасался, не выдаст ли он их под пытками гестаповцам. Жан запомнил первое посещение Перлом сарая и бункера.　

— Иди, найди вход и заходи в бункер! — предложил ему Жан.　

Перл облазил весь хлев, но, кроме свиньи с поросятами и кур, ничего не обнаружил.　

— У вас никакого бункера нет, — сказал Перл, глядя на сплошной слой земли и навоза.　

— Ищи лучше, есть! — настаивал Жан. Перл сдался.　

— А теперь смотри! — и Жан отодвинул верстак с инструментами, казавшийся вмурованным, и перед изумленным Перлом раскрылся люк: внутри были люди, горел свет, играло радио, было тепло и уютно.　

А теперь после ареста Перла нужно было срочно перебазироваться. Кроме того, к этому времени оккупанты стали систематически устраивать облавы, оцепляя целые кварталы и тщательно проверяя все дома и строения: искали заброшенных в тыл к немцам парашютистов, партизан и просто местных жителей, уклонявшихся от службы в германской армии.　

Вот что рассказал мне Жан Липке о таких обысках, прошедших у них в доме.　

«К нам неожиданно заявился с обыском один немец-эсэсовец, сперва в дом, затем потребовал провести его в сарай. Пришлось подчиниться, иначе — расстрел. Немец внимательно осмотрел все углы и стены сарая — ничего не нашел подозрительного. Он хотел было уже выходить, но тут заметил, что диск электросчетчика вращается необычно быстро для дневного времени. Это в бункере горел свет, и жгли электроплитку. Эсэсовец уставился на счетчик.　

— Это видимо жена забыла выключить утюг! — объяснил я ему и поспешно выбежал из сарая, а по пути незаметно вырвал запасной штепсель — электропитание в бункер. Через пару минут я вернулся к нему, счетчик благополучно замедляя вращение, остановился. Подозрение эсэсовца рассеялось и он, наконец, оставил сарай».　

«В другой раз ко мне завалился с допросом Волмар Лапиньш, состоявший в команде СД[58], бывший коммунист, ставший при немцах профессиональным убийцей, палачом в массовых расстрелах евреев. Я был с ним немало знаком до войны и даже дружен — он был известным коммунистом-общественником, правда, всегда был большой любитель выпить. В 1941 году он выручил генерала Бангерского[59], который был у красных в списке под угрозой ссылки в Сибирь. Лапиньш заступился за Бангерского, поручился за него, и так тот избежал депортации.　

С приходом немцев Волмар Лапиньш оказался в Риге, и неожиданно выплыл на поверхность при новой власти — видимо, генерал Бангерский, который был облечен у фашистов большими полномочиями (в дальнейшем тот стал главой Латышского легиона СС[60]), соответственно отблагодарил Лапиньша за выручку при Советах. И, таким образом, по-видимому, генерал Бангерский также пристроил его в карательную службу СД.　

В тот раз Волмар Лапиньш стал выведывать, каким образом Перл оказался у меня в момент его ареста. Я угостил “гостя” водкой, но все старался уходить от ответа, увиливал — неизвестно что мог говорить Перл на допросах в гестапо.　

— По какому мосту ты его привел? — настаивал Лапиньш. В Риге тогда было два моста через Даугаву — пешеходный понтонный и автодорожный.　

— Может по одному, а может по другому, не помню, в голове шумело, я тогда здорово набрался, был крепко под градусами, — пытался я острить, заговаривать зубы, прикидываясь эдаким простачком, любителем шнапса, и снова и снова пополнял его стакан, разыгрывая из себя увальня-непонимайку. Лапиньш, наконец, захмелел, обмяк, его стало клонить ко сну. Так он остался у нас дома ночевать. Я его уложил в нашей спальне рядом с кроватью Иоганны, а сам пошел спать за стеной, в передней. Прошло немного времени. Вдруг слышу пару выстрелов, я вздрогнул — ну, думаю, он убил мою Иоганну. Я вскочил как ошпаренный и бросился к нему.　

— Ты что, в своем уме?! Что ты делаешь?! — вскричал я.　

А он, смотрю, лежит на спине, в обоих руках по пистолету и палит в потолок.　

— А я иначе не могу заснуть, пистолеты всегда при мне, я с ними никогда не расстаюсь, а то страшные сны, кошмары по ночам снятся…»　

Это был участник многих массовых расстрелов евреев, и он со своей зондеркомандой СД разъезжал для проведения акций по всей Прибалтике и Белоруссии[61].　

Но и после всего — ареста Перла, подозрений и обысков Жан не сдавался и продолжал начатое им дело по спасению людей. Однако, можно представить себе, в какое трудное положение он попал. Куда девать людей?　

Большинство решили вернуться в гетто и быть наготове в любой день совершить побег, как только удастся найти другое надежное укрытие. Но одна группа, находившаяся в подполье у Андрея Граубиня, не ушла своевременно и была накрыта во время облавы. Завязалась перестрелка, но жертвы были обречены, и все погибли. Живым эсэсовцы схватили только одного Андрея Граубиня. Как стало известно впоследствии, он был отправлен в Германию и погиб в концлагере Дахау[62].　

Небольшую группу Жан все же оставил у себя в бункере. Он не мог примириться с мыслью, что все его столь отчаянные усилия не приведут к спасению от нацистского террора хоть какого-то числа людей. Рассказывают, что он постоянно бормотал слова проклятий в адрес фашистов.　

В Красные амбары, где поначалу Жан работал (пока гетто еще не было уничтожено, а остатки людей казернированы, то есть заключены в различные концлагеря), приходили разные люди с расположенного рядом городского Центрального рынка: одни — чтобы передать несчастным кусок хлеба, немного картофеля или просто справиться о знакомых, другие — обменять продукты на кое-какой инвентарь, мебель или одежду.

Жан Липке приглядывался к часто появляющимся у амбаров братьям Розенталь — Фрицису и Жанису, а также к их приятелю Янису Ундулису. Они наезжали из-под Добеле. Познакомившись с ними поближе и убедившись в их честности и добрых намерениях, Жан однажды поделился с ними своими мыслями и поинтересовался, нельзя ли устроить в их деревне убежище для беглецов из гетто — евреев, обреченных на верную смерть. Сельчане обещали помочь и согласились приютить несколько человек.　

И вот 10 мая 1943 года первые двое беглецов — рижане Либхен и Ульман, тщательно замаскировались в машине Жаниса Бриедиса. Жан Липке предварительно условился встретиться с ними по дороге. Фиктивные путевые документы были оформлены на мясокомбинате, где Бриедис числился шофером. Они подобрали беглецов и пустились в опасную дорогу. Все проверки были пройдены благополучно, и вскоре они прибыли на хутор Жаниса Розенталя в Аннасмуйже, километрах в десяти от Добеле. Хозяева разместили их в стогу сена. Это было хорошее начало. Но Жан Липке в мыслях строил далеко идущие планы — он мечтал вырвать сотни евреев, обреченных гитлеровцами на смерть, вернуть их к жизни, борьбе. Для этого необходимо было найти новые места для сооружения убежищ.　

В эти же дни наметилось еще одно укрытие в Милтини, на хуторе Фрициса Розенталя и Вильгельмины Путрини. Вскоре туда переправили нескольких новых узников из гетто. Жан почувствовал, что с помощью друзей он сможет обеспечить укрытие многим беглецам из гетто, и с этого времени начал действовать активно и широко.

* * *　

18 сентября 1943 года Жан Липке получил по почте странное письмо. На конверте написан короткий неполный адрес: «Баласта дамбис. Жанису». Письмо было без обратного адреса. С одной стороны, Жана удивило, что письмо дошло. С другой стороны, показалось небезопасным, что почтальон знает его имя. В конверт была вложена короткая записка: незнакомый человек просил прийти к нему на свидание к складу фирмы «Тодт»[63], расположенной на углу улиц Марияс и Матиса.　

«Кто этот человек и кто посоветовал ему написать письмо? Не выследили ли его гестаповцы и не поручили ли провокатору написать эту записку? Нет ли тут ловушки и как это проверить? Множество вопросов тревожили Жана. Еще и еще раз перечитывал он записку. Может быть, этому человеку совсем худо? Нет, надо идти, будь что будет», — решил Жан.　

На другой день перед окнами полуподвального склада «Тодт», где подневольными грузчиками работали тогда братья — врач и инженер Дризины, появился человек с велосипедом.　

«Это он, только он! — взволнованно шепнул я брату и помчался наверх, — вспоминал об первой встрече с Жаном уже через 20 лет инженер Исаак Дризин, ныне директор крупного предприятия в Риге. — Я уже потерял надежду, что мое письмо без точного адреса попадет к нему. Мы осторожно завели Жана в подвал, где состоялся короткий разговор.　

— Это ты, Жан?　

— Да, а в чем дело?　

— Мы знаем, что ты помогаешь людям из гетто. Нас два брата, мы уцелели одни из всей нашей большой семьи. Но честно должны тебя предупредить, у нас ничего нет — ни денег, ни ценностей. Может быть, когда-нибудь, если выживем…　

— Сейчас же прекратите эту болтовню, не то повернусь и уйду! — оборвал Жан резко. — Вы что думаете, я пришел к вам за деньгами? Я что — идиот или подлец, или я ничего не вижу и не понимаю! Если хотите, давайте говорить прямо о деле.　

Нам нечего было добавить. Наступило минутное неловкое молчание. Но по глазам Жана было видно, что он напряженно о чем-то думает, прикидывает и решает. Мы с замиранием сердца ловили малейшее изменение выражения его лица. Здесь сейчас решалась наша судьба. Наконец, еще раз оглянувшись вокруг и приблизившись к нам, он шепотом сказал:　

— Вам всем надо срочно бежать! Я знаю, что «Тодт» скоро ликвидируют. Сколько вас тут работает из гетто?　

— Нас здесь четверо.　

— Поговорите с остальными. Бежать надо всем вместе, иначе их могут расстрелять как заложников. Или… на всякий случай, предупредите этих ребят, чтобы они на время исчезли с глаз немцев. Подумайте, я приду через неделю в гетто. Ждите.　

И, попрощавшись, он поспешно исчез. Спустя короткое время с той памятной первой встречи, в назначенное время　Жан подошел к условленному месту у ограждения гетто и мимоходом бросил:　

— Пора бежать. Машина будет завтра, крутитесь с утра у ворот.　

На другой день, 10 октября 1943 года, Жан, как всегда уверенный в себе, подошел с утра к «вахе» (сторожевой пост в гетто) и угостил шуцманов куревом. Он уже хорошо знал, как следует себя с ними вести и как разговаривать.　

— Дайте мне несколько жидов поработать на огороде! — бросил он небрежно полицаям со слегка пьяной развязностью. — Вот вам пара пачек папирос!　

Безусловно, цена за щенка любой породы в то время была несравненно выше, чем стоимость нескольких «унтерменшен» — недочеловеков-евреев. Чтобы сделка выглядела естественной, Жану нельзя было переплачивать, иначе его могли заподозрить в каком-то постороннем интересе.　

Получив за папиросы «товар» — двух Дризиных и Шейнензона, находившихся поблизости от ворот, Жан завел их в ближайшую подворотню, содрал с одежды желтые звезды, нахлобучил им глубоко на головы деревенские шляпы на латгальский манер и, убедившись, что никто этого не заметил, велел всем влезть в машину. Предстояло пересечь три опасных контрольных поста. Они тронулись в путь и спокойно миновали строго патрулируемый мост через Даугаву, но, как назло, на пятом километре от Риги машина стала глохнуть.　

— Нужны новые чурки! — поставил диагноз шофер ветхой газогенераторки[64]. Надо вернуться в Ригу.　

У Жана закралось подозрение — не готовится ли провокация. Водителем за большую плату он нанял в тот раз своего старого знакомого — шофера Гринвалдса, который работал при военной эсэсовской части. Но тот был труслив от природы и при немцах стал много пить. Может, он переметнулся к немцам и сейчас решил продать — кто знает…　

Машина повернула назад. Снова город. Ежеминутно глохнет мотор, будто обрывается кусок жизни. Наконец, недалеко от вокзала, у самой префектуры[65] машину охватил паралич — мотор заглох окончательно. Группы эсэсовцев, охраняющих префектуру, прохаживалась здесь же неподалеку. Шофер вылез из кабины и не спеша направился осматривать мотор. В отчаянии Жан бросился к нему и процедил сквозь зубы, побагровев от гнева:　

— Убью, как собаку! — и, вынув пистолет, направил дуло на Гринвалдса, озираясь в сторону префектуры.　

Испуганный водитель залепетал что-то в свое оправдание. Жан не спускал с него глаз. Нервы у всех были натянуты как струны. Все это могло походить на эпизод из детективного фильма, но тогда Жану и его людям было что скрывать и чего опасаться…　

Самоуверенным фашистам, однако, и в голову не могла прийти мысль, что в машине, рядом с префектурой, могли прятаться беглецы из гетто. Эсэсовцы не проявляли ни малейшего интереса к возне у машины. Наконец, она вздрогнула и рванула, но с трудом дотянула до угла улиц Марияс и Матиса. Чертовски не везет! Рядом расположены склады «Тодт» — если будет проверка, беглецов могут опознать. Нюхом ищейки Жан исследует обстановку. Он наскоро выгружает людей из-под скамеек, накрытых грудой тряпья. Беглецы с отчаянием всматриваются в пустынную улицу. Жан проверяет соседние кварталы и, убедившись, что ничего подозрительного нет, уходит искать временное укрытие. Скоро возвращается с хорошей вестью: он застал дома своих старых знакомых — Веру и Нюру, русских женщин, которые тоже помогали заключенным из гетто — своим довоенным друзьям, у которых они служили нянями. Через несколько минут все оказываются в их гостеприимной квартире.　

Жан продолжает лихорадочно соображать и комбинировать, меняет план. Срочно нужны велосипеды! План и действия у него одновременны. Нельзя терять больше ни минуты. Упущено слишком много драгоценного времени. Гестаповцы могут в любую минуту начать поиски и нагрянуть с облавой. Жан исчезает, но вскоре появляется весь взмыленный, тяжело дыша, с тремя велосипедами в руках. Он их раздобыл за бесценок где-то на соседнем Матвеевском рынке. Жан быстро предлагает порядок следования — кому за кем ехать на определенном расстоянии друг от друга.　

— Жмите, парни, что есть силы, — напутствует он беглецов и вместе со всей компанией пускается в опасный путь.　

Дорога идет через Елгаву. Из центра доносятся звуки медных труб и дробь барабанов — у немцев сегодня парад. Жан велит увеличить интервалы и прижаться к обочине. В праздники не принято обращать внимание на «чернь», и учредители и охранники парада требуют быстрее убраться с дороги. Сбоку рявкает команда: "Ein, zwei, drei…" («Раз, два, три…»). Глубже натянув на глаза свои батрацкие шляпы, все на велосипедах с Жаном во главе благополучно проскальзывают мимо церемонии прусского парада. Еще 25 километров пути, и вот, наконец, появился заветный хутор Милтини!　

По одному все входят в дом, знакомятся с хозяевами. Затем Жан постучал три раза по полу: приоткрылся потайной люк, и из укрытия показались Смолянский, Либхен и Ульман. Все очень обрадовались встрече.　

Вот нас уже шестеро…　

— Что такое?! Это мелочь! Чепуха! — воскликнул Жан. — Вот ежели бы 60, 600, а еще лучше — 6 тысяч! — глаза его прищурились и заискрились озорным огнем. — Завтра снова поеду в гетто. Теперь буду привозить людей каждый день, вот увидите.　

И действительно, в ту же ночь он спланировал очередную рискованную операцию и в ближайшие дни начал ее реализовывать.　

Таким был этот необыкновенный Жан Липке.　

Жан Липке был гуманистом в самом высоком смысле этого слова, который не мог видеть несправедливость и насилие над беззащитными людьми, независимо от их национальности, идеологических воззрений или принадлежности к каким-либо политическим организациям или группам.　

Как рассказано выше, до войны он помогал латышским коммунистам-подпольщикам, во время войны организовывал побеги и укрывал многих евреев, помогал пленным красноармейцам, а после войны, охраняя и сопровождая пленных немецких солдат в Риге, тайком снабжал их продуктами, лекарствами, а в дальнейшем все годы до конца своих дней был не в ладах с советской властью.　

Характер Жана, побуждения, мотивы его поистине героических поступков лучше всего отражает следующий короткий эпизод, рассказанный мне им самим.　

В своих воспоминаниях Жан многократно возвращался к неведомому мальчику лет трех-четырех, которого хотел вывести из гетто накануне акции в конце ноября 1941 года. Он не помнил ни имени мальчика, ни фамилии родителей. Жан договорился с матерью и объяснил ей, чтобы мальчик ручками дал ему сигнал, что увидел Жана и готов спуститься к нему. И вот в назначенный час Жан подошел к дому, мальчик стоял у окна, в нетерпении ожидая Жана, и стал ему сигналить. Но в этот момент там, как назло, стоял шуцман и Жан должен был пройти мимо. Покрутившись какое-то время, Жан вернулся к тому дому, мальчик все еще стоял и ждал Жана. Но возле дома разыгрался скандал, заварушка, — немцы застали шуцмана, похищавшего ювелирные изделия. Пришлось снова уйти ни с чем с этого места. Когда немцы закончили разбирательство с шуцманом и убрались, Жан снова подошел к дому, но мальчика уже не было — всех жителей дома выгнали на акцию.　

Жан всю жизнь грыз себя и терзался совестью, что не сумел спасти того мальчика…　

* * *　

Благодаря удачному контакту с братьями Розенталь и Янисом Ундулисом Жан знакомится и входит в доверие к Фрицису Биненфельду, волостному старосте в Добеле, который, занимая официальную должность в немецком аппарате, в душе ненавидел карателей, всячески помогал своим землякам и выгораживал их. Жан Липке открылся ему и попросил новые места для убежищ. Того, что имелось в Аннасмуйже и Милтини у Путрини, явно было недостаточно.　

Биненфельд хорошо знал всех сельчан в окрестности и после недолгой дружеской беседы указал на владельцев хутора Межамаки Миллеров, людей честных, но очень простых, совершенно не понимающих происходящих событий. Результаты этой встречи не заставили себя долго ждать, и вскоре в Межамаки было устроено новое большое надежное убежище.　

Однако действовать Жану становилось все тяжелей. С осени 1943 года в соответствии с новым нацистскими планоми «окончательного решения еврейского вопроса» Рижское гетто ликвидировали[66]. Немногих оставшихся в живых после селекции и кровавых акций распределили по различным концлагерям, расположенным в пригородах Риги, — Кайзервальд[67],　«Лента»[68], Балластдамм[69], Вецмилгравис[70], Страздамуйжа[71], «Рейхсбан»[72] и др.　

Согласно режиму концлагеря, заключенных приводили и выводили за территорию группами под строжайшим наблюдением эсэсовцев, перед сном проводили вечернюю перекличку, так называемый «аппель»[73]. С немецкой педантичностью проверяли общее число узников. За сбежавших фашисты расстреливали определенное число заложников. Но и эти суровые меры не остановили Жана. Мысленно перебрав состав своих друзей из гетто, он остановился на двух, которых наметил первыми перебросить в Межамаки, — на молодом докторе Фрише и инженере Раге. Оба они прекрасно владели латышским языком — он был для них родным, и внешне они ничем не отличались от латышей. И Жан начал действовать.　

Попасть к Жану в группу для побега было в сущности просто — достаточно было рекомендации или просьбы его знакомых или друзей. Но Жан часто сам подыскивал себе кандидатов для своих спасательных акций и тогда старался находить преимущественно молодых врачей и инженеров. Впоследствии Жан признался, что планировал создать со временем из своих подпольных групп партизанские отряды и переправить их в леса, а в случае боевых действий, полагал он, понадобятся специалисты — инженеры и медицинские работники.　

В один из темных вечеров глубокой осени 1943 года Жан Липке осторожно ослабил несколько досок в ограде концлагеря Балластдамм, расположенного недалеко от его дома, напротив канала. В условленное время Жан подъехал на грузовой машине, и под покровом непроглядной тьмы из лагеря вышли известный в Латвии терапевт доктор Шмульян, инженер Раге и Гордон. Машина направилась в центр и остановилась на улице Лачплеша, у дома баптистов — друзей Жаниса Бриедиса, его единоверцев. Двоих из этой группы, Гордона и Шмульяна, Жан поместил в этом временном перевалочном укрытии, а Раге повез в Межамаки. Через некоторое время Жан привел туда и Вилли Фриша.　

Прибыв на место и представившись родственниками Жана Липке, Фриш и Раге сочинили хозяевам историю, будто бы они скрываются от бомбежек в Риге, а так как приближается линия фронта, то нужно срочно вырыть погреб-бомбоубежище.　

Напуганные хозяева поверили, сами включились в дело, и работа закипела.　

* * *

Вскоре после страшных зимних акций 1941 года в «большое гетто» хлынул поток евреев, депортированных из Германии, Чехословакии, Австрии. Известно, что основную часть депортированных нацисты гнали прямо из вагонов поездов к заготовленным заранее ямам в Бикерниеки и Румбуле. Но геббельсовской пропаганде в Европе было необходимо, чтобы немецкая почта доставляла в оккупированные страны письма о «благополучном прибытии евреев в Ригу…». Поэтому небольшая часть человеческой лавины направлялась в Рижское «большое гетто», которое стало называться с тех пор «немецким». Улицы этой части Рижского гетто переименовали по названиям городов Германии, Австрии, Чехословакии. В дальнейшем, систематически проводя селекции и акции в гетто, нацисты постоянно обновляли состав депортированных. Так продолжалось до 1943 года.　

Снова появились в гетто дети. Жана тогда часто можно было встретить перед колючей проволокой, огораживающей мир обреченных, где он, воспользовавшись удобным моментом, раздавал в протянутые худые детские ручонки что-нибудь съестное.　

Большая группа депортированных работала в то время на острове Закюсала[74] на Даугаве. Жан появляется и там.　

Имя «Жан» среди заключенных стало магическим, как спасительное заклинание, оно передавалось из уст в уста. О нем складывались легенды, как о неуловимом спасителе. Но далеко не каждый в гетто относился к нему с доверием, некоторые даже боялись Жана, считая его фантазером или авантюристом, настолько рискованны были его планы и действия. Но люди, близко знавшие Жана, были уверены, что этот человек не подведет, скорее сам погибнет, чем выдаст.　

По просьбе доктора Шмульяна Жан начал разыскивать среди узников депортированную из Германии женщину по фамилии Штерн с семилетней дочерью. Незадолго до этого в концлагере расстреляли ее мужа и 15-летнего сына. Шмульян познакомился с ней в лагере и искренне привязался — оба они потеряли свои семьи. Это был короткий и трагический концлагерный роман…　

Через узников Кайзервальда, работавших в городе и по вечерам возвращавшихся в свои бараки, Жан кое-что узнал об этой женщине и передал ей записку, в которой предложил побег и наказал держаться неразлучно с дочкой, а сам начал пристально изучать систему вывода заключенных из лагеря и доставки их обратно.　

Наступил решающий день. Группа заключенных работала вблизи лагеря — ремонтировала железнодорожные пути на перегоне Саркандаугава — Браса. Охранник-эсэсовец методично ходил взад-вперед вдоль насыпи железнодорожного полотна метров на 100–200, обходя всех работающих. Жан незаметно пробрался к этому месту и в тот момент, когда охранник оказался к нему спиной, подал Штерн знак, чтобы та зашла в будку-уборную. Там уже лежал пакет с одеждой для обеих — матери и дочери. Когда эсэсовец вновь ритмично зашагал назад, они, сбросив полосатый арестантский наряд и переодевшись, по сигналу Жана спрыгнули к нему в обочину. На миг все замерли. Сквозь бурьян Жан осторожно посмотрел в сторону заключенных — все старались продолжать работать, как обычно, чтобы не привлечь внимания охранника, но, затаив дыхание, наблюдали за побегом.　

Небольшими переходами, по задворкам, Жан вывел Штерн с дочерью к улице Дунтес. Девочка от голода и истощения совершенно обессилела, пришлось усадить ее на плечи, и все трое направились было к трамваю. Но вдруг Жан увидел следовавшего сзади за ними человека, а навстречу им в это же время приближалась колонна узников. Жан резко свернул в закоулок, чтобы переждать некоторое время, а затем, когда ничего подозрительного не обнаружил, наконец, вывел их к каналу Саркандаугава. Далее с помощью рыбаков, старых друзей Жана, они благополучно переплыли канал и Даугаву, а от цементного завода добрались до его дома пешком. Через несколько дней предстоял дальнейший путь. На сей раз в Межамаки.　

* * *

Жан часто навещал старосту Добельской волости и добивался от него новых хуторов для убежищ. И вот Биненфельд преподнес своему новому другу Жанису Липке сюрприз: недалеко от Добеле, в стороне от шоссе, стоял запущенный особняк — хутор Решни, принадлежащий латышу Клембергу, полковнику немецкой армии. Дела у немцев пошли из рук вон плохо — фронт безостановочно катился на запад, и полковника переводили на передовую. Биненфельд предложил Жану стать официальным арендатором усадьбы Клемберга. Для Жана эта усадьба было просто находкой. Помимо возможности устроить бункер на территории этого хутора, сам факт наличия большой недвижимости давал Жану возможность получить легальное освобождение от мобилизации в немецкую армию. До этого он ухитрялся отделываться от призыва всяческими «липовыми» бумажками, часто меняя официальные места работы.　

Жан настаивал на немедленном оформлении документов на аренду. Вскоре состоялись торги, завершившиеся большой выпивкой. В пьяном угаре полковник бормотал слова благодарности старосте и новому управляющему. Жан заверил его, что в имении будет полный порядок, и они дружески расстались.　

Жан начал играть свою новую роль — роль землевладельца. Для проформы он сначала даже затребовал у местных властей рабочую силу, однако в дальнейшем об этом не заикался. Она ему, понятно, не была нужна. Затем он пустил слух, что будет якобы самостоятельно подыскивать добросовестных, трудолюбивых работников. Вскоре этот старый запустелый хутор ожил. Жан спешил соорудить убежище — времени было в обрез.　

Первым поселенцем на хуторе Решни стала жена Эпштейна — Дагарова Андриена Георгиевна, которая в связи с побегом мужа из концлагеря опасалась ареста. Для помощи ей в ведении хозяйства Жан привез вскоре старика Карла и еще одного рабочего — оба его хорошие знакомые. В Риге, кроме того, он нашел нужную для дома официальную хозяйку, зарегистрированную у властей, — Марию Келлер с двумя сыновьями. Из Милтини он ночью перевел группу «землекопов и строителей», ставших уже мастерами своего дела, и они немедленно принялись за подземное строительство.　

Жан старался не упустить ни одной мелочи и детали. Известно, что в любом курляндском поместье положено быть батраку. Для этой роли лучше всего подходил доктор Зяма Дризин с его «арийской» внешностью. Его обули в лапти, продели грубый канат вместо ремня в многократно залатанные дырявые брюки, и весь этот маскарадный костюм завершила видавшая виды ветхая деревенская шляпа на взлохмаченной голове. Поначалу это выглядело смешно, но скоро все привыкли к его виду. В обязанность доктора Дризина входило предупреждать остальных особыми сигналами на случай опасности. Он должен был быть постоянно начеку, находясь вне дома.　

Вскоре работа закипела. Необходимо было, чтобы на соседних хуторах заметили, что в усадьбе полковника произошли большие перемены — стоит образцовый сельский порядок. Несмотря на то, что Жан всю жизнь был городским жителем, он хорошо понимал деревенскую жизнь. Кроме того, он ожидал, что полковник будет интересоваться и посещать свое имение.　

Тем временем строительная бригада, накопившая богатый опыт, лихорадочно копала бункер и соорудила в невероятно короткие сроки — всего лишь за несколько дней — хорошо оборудованный тайник с несколькими потайными ходами, толстой изоляцией, печью, отверстиями для вентиляции, электричеством, радио. Это был самый совершенный из всех построенных Жаном бункеров.　

* * *

Теперь одна операция следует за другой. Жан полон забот и планов. У него нет ни единой свободной минуты. Он не ходит, а буквально летает, покрывая ежедневно десятки километров: к одному лагерю приходит с запиской, к другому — с узлом одежды, в третьем месте назначает встречу — всюду надо успеть с точностью до минуты. Он целиком поглощен заботами об обеспечении беглецов, разбросанных по разным убежищам в городе и селах. С риском для жизни, словно балансируя над пропастью, Жан придумывает все новые и новые варианты и комбинации, входит в азарт, не замечая того, что стал виртуозным подпольщиком и конспиратором. В свои смелые, зачастую на грани безумия, операции он вовлек десятки людей — своих помощников.　

Умело поддерживая связи с начальством складов Люфтваффе, особенно поначалу, пока управляющим там был Якубовский, Жан Липке вывозит оттуда массу ценнейших материалов: стальной прокат, древесину, крепеж, жесть, рулоны проволоки и пр. Часть материалов использует на строительстве бункеров, остальные обменивает в селах на сотни килограммов продуктов, необходимых для десятков людей. Он помогает многим своим знакомым в общей беде и, конечно, не забывает ублажать свое продажное начальство, чтобы иметь возможность делать основное дело — спасать узников, обреченных на смерть, содержать десятки беглецов в убежищах.　

Начальник складов в Красных амбарах Якубовский регулярно посылал Жана в Добеле к Фрицису Розенталю, с которым, как уже было отмечено выше, тот делал свои «гешефты», обменивая складские материалы и оборудование на продукты, особенно на ценимые тогда мясо, шпик, колбасы.　

Помимо Жана доверенными шоферами у Якубовского были также Гринвалдс (тот самый, который так неудачно вывозил Дризиных и Шейнензона) и еще один шофер (его имени Жан не запомнил).　

Однажды Жан поехал к Фрицису Розенталю с большой партией товара и оттуда привез масло, молочные продукты, муку, но не привез мяса. Якубовский обозлился на Жана и велел немедленно отправиться назад и обменять еще какие-то материалы на мясо.　

Мария Келлер и Жан Липке. Рига 70-е гг.

На месте оказались Гринвалдс и тот самый третий доверенный шофер. Кто-то из них должен был поехать. У Жана были назначены какие-то встречи в городе, и он под всякими предлогами избегал второй поездки, а у Гринвалдса машина была в неисправности (как обычно и очень часто!). Поехал тот самый третий шофер. Но на беду в дороге он попался на проверке в руки полевой жандармерии и после короткого разбирательства был передан в гестапо и расстрелян.　

— Я всегда чувствовал, что у меня за спиной стоял Ангел-хранитель и берег мою душу, — объяснял Жан после войны причину счастливых исходов своих многочисленных безумных операций. — Так уж было суждено…　

Помимо сотрудничества с Якубовским, которое было жизненно важно для Жана, чтобы прокормить, содержать десятки людей и тайно обеспечить их всем необходимым для строительства бункеров, следует также отметить неизвестное до сих пор сотрудничество Жана Липке с комендантом концлагеря «Лента» Фрицем Шервицем[75], благодаря которому Жан спас　значительную группу людей, при этом не подвергнув опасности оставшихся в лагере. Все дело было в необычной личности коменданта этого лагеря, оберштурмфюрера СС Фрица Шервица, еврея по рождению, который из-за невероятной своей судьбы, смог войти и подняться во время войны в нацистской эсэсовской структуре.　

Благодаря ему в казернирунг-лагере[76] «Лента» не было жестокого обращения с заключенными евреями. К ним относились как к обычным работникам, нормально кормили, не унижали и не издевались. В случае побега там не брали и не расстреливали заложников.　

Подробно необыкновенную историю превращения еврейского подростка из Шяуляя в Литве, Элки Сиревица в нациста Фрица Шервица описал и документировал израильский историк Александр Левин в сенсационной книге «Оберштурмфюрер Фриц Шервиц, или Элке, сын Янкеля и Сары».　

В советской литературе подобные факты, как правило, замалчивались или извращались. Возможно, объективная история пересмотрит деятельность Фрица Шервица на посту коменданта «Ленты», похожую и вполне сравнимую с делами знаменитого Оскара Шиндлера[77], и вознесет его, пусть посмертно, на достойное место спасителя сотен обреченных евреев…　

Через доверенных Шервицу людей с «Ленты», как в Красных амбарах, Жан вывозил и широко обменивал пошивочные товары «Ленты» на сельские продукты и, таким образом, ему в значительной степени удавалось вывозить людей по полулегальным документам. И в то же самое время это объясняет, на какие средства мог простой портовой рабочий, получая скромное жалование, содержать около полусотни нелегальных скрывающихся узников.　

Это был поистине объединенный подвиг героя-борца и уникального, необычайно талантливого подпольного бизнесмена!　

* * *

Успехом многих отважных дел Жан был обязан своему близкому помощнику, шоферу складов Люфтваффе Карлу Янковскому. Когда они вместе работали в Красных амбарах, им приходилось по распоряжению немецкого начальства развозить по городу и окрестностям различное оборудование для воинских учреждений.　

(Грузчиками, как правило, были евреи из гетто.) Пользуясь плохим учетом, они систематически надували немецких хозяев, и тяжело нагруженные машины с ценными строительными материалами и мебелью нередко меняли курс, а груз использовался для оборудования бункеров и сооружения новых укрытий в городе или на хуторах. Подвал под гаражом Карла Янковского на улице Марияс, 101, был также приспособлен под убежище, в котором к приходу Красной Армии находились 12 человек.

Карл Янковский. 1942 г.　

Вместе с Карлом Янковским Жан провел однажды чрезвычайно рискованную и смелую операцию. Им удалось похитить эсэсовскую грузовую машину с вооружением — автоматами, патронами и взрывчаткой, а также большим количеством бланков проездных разрешений, так называемых «фарбефель», которые им особенно пригодились для фабрикации фальшивых пропусков на проезд автомашин.　

Двоюродный брат Карла Янис Янковский, сотрудничавший с нацистами, работал водителем в одной из эсэсовских частей. Большей частью он бывал пьян. Беспринципный и безвольный, он вполне устраивал своих хозяев, доставая им шнапс и составляя компанию в бесконечных кутежах. Жан с Карлом часто пользовались этой слабостью Яниса и спаивали его, а в пьяном состоянии он нередко многое выбалтывал и давал им ряд очень важных сведений. Так, однажды в сильном подпитии Янис Янковский проболтался о нагруженной оружием машине, стоявшей без присмотра с ключами на улице Марияс. Жан и Карл тотчас помчались туда и угнали машину в Бикерниекский лес. Перетащив в свою машину драгоценный груз, они безнадежно испортили немецкий грузовик и оставили его в лесу. Лишь через пару часов, обнаружив пропажу, гестаповцы учинили облаву, но Жан с Карлом уже были далеко, на другой стороне Риги.　

* * *

После полутора лет службы в Люфтваффе, когда истек срок брони (освобождения от воинской службы), Жан в начале 1943 года переходит на работу в порт боцманом на буксир. Работа была удобной — после дежурства в течение суток полагалось два дня выходных, и Жан это время использовал для всевозможных операций и поездок. За крупную взятку ему удалось еще раз получить отсрочку от службы в армии. В том же 1943 году Жан устраивается на следующую работу, в контору на улице Марияс, 101.　

Это учреждение занималось вербовкой рабочей силы для сельских работ, и Жан получил на некоторое время легальную возможность ездить в районы по своему усмотрению, что было для него крайне важно, поскольку именно тогда началось создание на селе разветвленной сети убежищ, и необходимо было поддерживать постоянную связь с находящимися там людьми. Однако учреждение вскоре перестало существовать. К осени 1943 года, после Сталинграда и Курска, когда советские войска перешли в наступление по всему фронту, немцы стали заметно нервничать, принялись поспешно заметать следы своих преступлений. К этому времени им уже было не до подобных контор и служб, и работавшие там латыши постепенно разбрелись. Жан своевременно приобрел ключи от конторы и впоследствии устроил там еще одно временное убежище, куда ненадолго приводил спасенных заключенных из концлагерей перед тем, как направить их в постоянные и надежные места.　

Каждый спасенный Жаном человек — это подвиг, неповторимая страница его замечательной жизни. Ради каждого из них он не раз глядел смерти в глаза, но она оказывалась бессильной перед его бесстрашием…　

Вот что рассказал врач-дантист Герман Ноим о своем удивительном спасении Жаном Липке.　

«Из концлагеря «Межапарк» (или Кайзервальд), откуда ежедневно под стражей направлялась в город бесплатная рабочая сила, меня в числе нескольких заключенных — зубных врачей немцы приводили на работу в стоматологический институт на улице Стабу. Перемещаться внутри здания мы, заключенные, могли только под наблюдением стражи, получая каждый раз специальный контрольный талон-пропуск. Все же кое-какая возможность коротких встреч с посторонними у нас там была. Этим и воспользовался Жан Липке.　

Братья Казинец, заключенные вместе со мной в Межапарке, попросили меня установить связь с Андриеной Дагаровой, женой заключенного Эпштейна, который не имел возможности бывать в городе. Дагарова была русской и поэтому проживала в Риге легально. По совету братьев Казинец она встретилась с Жаном Липке у Веры, служившей ранее няней в семье Казинец. Жан хорошо знал Веру и навещал ее время от времени. Там Жан обо всем и условился с Дагаровой, а она была для нас связной.　

Кстати, несколько слов об Андриене Дагаровой. Это была молодая симпатичная женщина. Постепенно она стала верной помощницей Жана. Обычно ее сопровождал небольшой мохнатый черный пудель, она всегда было модно одета, ярко накрашена, словом, это была типичная «дама с собачкой». Где было нужно, она умело подкупала стражу и передавала знакомым заключенным пакеты, записки, сообщения. Поэтому понятно, что она была хорошо примечена стражниками, и в дальнейшем, с побегом ее мужа Эпштейна она, разумеется, не могла более оставаться дома и должна была тоже скрываться, но об этом — в дальнейшем.　

А пока, в один из последующих дней, когда я в сопровождении охранника поднимался по лестнице на чердачный склад, чтобы взять там нужный для работы гипс и прочий зубопротезный материал, параллельно со мной, среди прочей публики, проследовал мужчина средних лет. Поравнявшись со мной, он шепнул, что его зовут Жан и что бежать надо сейчас же. Он сообщил также, что в подвале дома лежит уже приготовленный для меня пакет с одеждой, в которую необходимо переодеться　и незаметно выйти из подъезда на улицу Вейденбаума[78], а встретимся мы на другом углу — на улице Бруниниеку.　

Меня охватило непередаваемое волнение — все было так неожиданно. Как только охранник отошел в сторону чем-то поживиться для себя, я бесшумно сорвался с места и понесся по лестнице вниз, в заветный подвал. Быстро надев на себя одежду из пакета Жана — не моего размера пальто, темные очки и фетровую шляпу, я вышел из подъезда. В теплый солнечный день в этом наряде я выглядел, наверное, более чем странно. Но зато в таком виде меня не узнали даже работавшие со мной немецкие военные врачи, которые, как назло, в это же время выходили из ворот 1-й городской больницы. Им и в голову не могло прийти, что заключенный из гетто, их раб, мог решиться на такой, казалось бы, нелепый поступок, как бегство среди белого дня. Бросив на меня беглый взгляд, как на чудака, они, продолжая разговор, прошли мимо. Я быстро зашагал прочь от больницы, обливаясь ручьями пота и с нетерпением ожидая встречи с Жаном. Наконец он показался и шутливо спросил:　

— Ну, как твое самочувствие на свободе?　

Я попытался было улыбнуться, но по его виду понял, что ему тоже не до шуток — он был напряжен до предела. Через несколько минут Жан завел меня в погреб одной из своих конспиративных квартир в конце улицы Марияс, напротив парка Зиедоня[79]. Сунув мне в руку заряженный пистолет, он приказал подождать здесь, и стрелять только в крайнем случае, если накроют. Оказывается, это была лишь часть операции, которую Жан осуществлял в тот день. Одновременно с этим он организовал исключительно сложный побег адвоката Гарри Ицигсона прямо из концлагеря Кайзервальд.　

Жан долго готовился к этой операции, обдумывая различные варианты, как вырвать Ицигсона, находящегося за колючей проволокой под эсэсовской охраной. Ицигсон чем-то проштрафился у фашистов, и из лагеря его не выводили — очевидно, он был в числе очередных жертв в ближайшей акции. Чтобы вырвать его из рук эсэсовцев, Жан прибег к хитрости. Через одного заключенного, нашего общего приятеля, работавшего в самом лагере (в так называемом «Арбайтсамте»[80]) и поэтому сталкивавшегося с охраной, по совету Жана был пущен слух, будто в одном доме, в центре города, у местного жителя, старого друга Ицигсона, спрятаны принадлежащие заключенному большие ценности — бриллианты и золото. Если приехать туда с охранником, их можно было бы получить, отдав хороший куш сопровождающему эсэсовцу, а остальное использовать для обмена на продукты. Приманка подействовала. Позарившись на драгоценности, фашист-охранник охотно согласился организовать такую поездку. Предварительно Жан с Дагаровой подыскали подходящий дом с проходным двором, на углу улиц Бривибас и Матиса, куда эсэсовец должен был привезти Ицигсона за «драгоценностями».　

Подъехав к дому по указанному адресу, эсэсовец хотел было подняться в квартиру вместе с заключенным. Организатор этого побега предполагал именно такой поворот событий. Ицигсон поспешно объяснил охраннику, что в квартиру должен подняться он один, ибо в противном случае его приятель испугается, увидев полицейского и, конечно, станет отрицать, что у него имеются драгоценности.　

Стражник согласился с доводами Ицигсона и тот пошел один. Именно это и было нужно. Пройдя двор, Ицигсон очутился на другой улице, где его уже ждал Жан. Не прошло и нескольких минут, как Жан осторожно завел Ицигсона в парк Зиедоня и замаскировал в кустах. Вскоре туда же Жан привел и меня, но велел спрятаться в другом конце парка, так как вдруг заметил у погреба дома велосипед с номерным знаком полиции. Необходимо было срочно перебазироваться.　

Некоторое время мы оставались в кустах, со страхом наблюдая за улицей. Это длилось недолго, но нам показалось целой вечностью. Вскоре к тротуару возле парка подрулила машина. В кабине сидел Жан. Он махнул нам рукой, мы вмиг выскочили из кустов, быстро влезли в машину и понеслись дальше по елгавскому шоссе в убежище — к хутору Решни возле Добеле».　

* * *

В июле — августе 1944 года, когда советские войска загнали фашистов в «Курляндский котел»[81], Жан оказался в Риге оторванным от своих добельских баз — Милтини, Решни, Аннасмуйжа, Межамаки. Но и в этих условиях он не прекращал искать любые возможности, чтобы спасать обреченных людей. С удивительной настойчивостью и отчаянностью он продолжал бороться за каждого человека в условиях постоянных облав, когда озверевшие эсэсовцы с овчарками оцепляли улицы и подозреваемых расстреливали прямо на месте.　

Вот что рассказал музыкант Семен Островский о своей встрече с Жаном Липке. После долгих трех лет мучений в гетто он бежал, и во время скитаний после побега, в жаркие дни конца сентября 1944 года, ему удалось через знакомых в конце концов выйти на Жана Липке.　

«Жан повел меня на улицу Марияс, 101, в контору, отомкнул ключом дверь и провел в помещение. Я очутился в небольшой комнате, в углу стояли раковина с краном и маленький туалет. Каково же было мое удивление, когда в этой комнатке я увидел группу людей, сидящих в углу на корточках и тихо перешептывающихся. Это были Федя Лев, Ногалер, двое братьев Вагенгейм и женщины, Шварц и Долгицер с дочкой — всех их Жан вывез из разных концлагерей.　

Наш друг велел нам вести себя очень тихо, так как за стеной находилась парикмахерская, в которой днем работали. Напротив дома — парк Зиедоня, там немцы установили зенитные орудия, стрелявшие по налетающим на Ригу советским самолетам. Лопались стекла в окнах, кругом все дрожало от канонады. Так проходили дни. Как-то днем пришел Жан и предупредил, что немецкие жандармы рыщут с овчарками по всему городу, по чердакам и погребам, в поисках подозрительных лиц. Укрытие становится опасным и придется перекочевать в другое место. На прощание он добавил, как обычно, с юмором:　

— Если до темноты вас отсюда не выкурят, я приду и выведу вас в лучшее место. Ждите.　

Томительным было ожидание — каждую минуту могла нагрянуть полиция. Но к великой нашей радости с наступлением вечера появился наш славный Жан в темном бушлате, в морской фуражке на голове, подтянутый, аккуратно застегнутый. Его спокойствие и уверенность передались и нам. Жан построил нас в колонну и смело повел мимо немецких зенитчиков. Те не обратили особого внимания на будничную картину — шествие заключенных с работы под командой моряка. Для большей убедительности Жан даже прикрикнул на одного из нас, чтобы тот не отставал, и смачно выругался по-немецки.　

Мы вошли во двор на Марияс, 104, спустились в гараж, затем попали в небольшое полуподвальное помещение. Когда глаза немного привыкли к темноте, мы увидели, что Жан вынул из внутренней стены большой кусок кирпичной кладки. Оказывается, это была дверь в лаз, сделанная из дерева, но искусно разрисованная под кирпичную кладку. Наш спаситель предложил всем влезть в образовавшуюся дыру, и мы остолбенели от неожиданности: в небольшом помещении, куда мы попали, вместе с нами оказались 12 человек. Внутри стояли сколоченные из досок трехъярусные нары, на стене висели пистолеты и было припасено немало продовольствия. Впервые после долгого времени мы услышали радиовещание из Москвы и передачу Би-би-си[82] из Лондона. Жан позаботился обо всем.　

Верная помощница Жана, Мария Фрицевна Линденберг, жившая тогда в полуподвальном помещении напротив, ежедневно приносила нам горячую еду, свежие продукты и воду и　уносила ведра с нечистотами (в этом убежище не было ни водопровода, ни канализации).　

Безгранична была наша радость, когда через несколько дней Жан, придя снова в наше подземелье, сообщил, что немцы в панике бегут, весь город заполнен отступающими частями. Он приказал терпеливо ждать его сигнала и не выходить из убежища, так как отступающие фашисты зверствуют. Выйти с боем было бы бессмысленно и равносильно самоубийству. Жан был против методов обреченной борьбы.　

И вот, наконец, наступило 13 октября 1944 года — день, который запомнился нам на всю жизнь. Со слезами радости на глазах бросились мы обнимать советских танкистов, первыми ворвавшихся в Ригу, и нашего славного спасителя Жана Липке, имя которого навсегда останется в наших сердцах».　

* * *

Далеко не всем, кто встретился в то суровое время оккупации с Жаном, довелось испытать радость освобождения. Не дождался ее и депортированный из Австрии горный инженер — пули эсэсовцев изрешетили его в тот самый момент, когда он отчаянно пытался перерезать проклятую многорядную колючую проволоку, за которой его ждал с одеждой Жан. Пули просвистели и над головой Жана, не задев его — видно, суждено ему было жить. В наших беседах Жан не раз уверял, что к нему был ниспослан Ангел-спаситель, который в минуты опасности заслонял его своими Божественными крылами… Таково было его глубокое убеждение. Может быть это и так. Кто знает!　

Не дожил до конца войны и знаменитый профессор Минц, который в 1918 году оперировал раненого Ленина[83]. В ответ на　предложение Жана совершить побег Минц прислал записку: «Спасибо, дорогой друг! Я никогда этого не забуду. Но поймите, как я могу покинуть своих больных в гетто? Я им так нужен, они ведь без меня все погибнут. Про себя я уже давно решил — что будет с моим народом, будет и со мной…» Читая эти строки, Жан не мог сдержать слез.　

Профессора Минца нацисты депортировали из концлагеря Кайзервальд в Германию, в Бухенвальд[84], где он скончался от истощения и болезней. Его сожгли в крематории лагеря.　

Не все операции, организованные Жаном, прошли удачно, были и неудачи, гибли люди. Не все намеченные дерзкие планы ему удалось осуществить. Не удался, например, побег группы из 10 человек, находившейся до 24 августа 1944 года в Риге, на улице Пелду, 15, у Алмы Полис. После провала все скрывавшиеся беглецы были убиты в перестрелке, а Алму Полис арестовали и впоследствии зверски замучили в гестапо. Незадолго до этого Жан намеревался переправить эту группу в сельские убежища под Добеле, но посчитал, что она находится в безопасности, и занялся организацией другой операции.　

Не удался побег и группы евреев из концлагеря НКР[85] на улице Гану: в день запланированной операции все они были расстреляны в лагере как заложники.　

Пытался Жан организовать побег из лагеря либавчанки[86]Ани Гакель и депортированной из Германии Рут Ланг, но они не смогли выскользнуть незамеченными из лагеря.　

Много было всего… Запущенная на полную мощность нацистская машина смерти ежедневно косила тысячи и тысячи людей, и горе было тому безумному смельчаку, который отваживался вырвать обреченного на смерть из кровавых лап — его самого уничтожали. Однако Жану все-таки удалось провести 54 удачные операции — сколько людей он спас от неминуемой смерти!　

Жан Липке вдохновенно и бесстрашно шел на риск во имя спасения каждого человека. Мысли об организации побега не оставляли его в покое ни днем, ни ночью. И как подлинный творец, который никогда не бывает полностью удовлетворен результатами своих дел или творений, Жан Липке уже после войны рассказывал с болью и сожалением, что можно было все организовать лучше и спасти гораздо больше обреченных людей.　

Он очень переживал, что через несколько дней после побега Гарри Ноима, летом 1944 года, расстреляли как заложника зубного врача, бок о бок работавшего с Ноимом в стоматологическом институте. Всего там работали 18 врачей-евреев, заключенных Кайзервальда. Жан предложил им всем вместе совершить побег. Решился один Гарри Ноим. Другие сомневались и возражали:　

— А какой процент удачи?　

— Я не знаю, что такое процент, — ответил им Жан. — Если хотите идти — идемте, будем вместе пробиваться, гарантий я не даю — это война…　

— Это авантюра! — говорили они, не поверив Жану. И все впоследствии погибли.　

С болью в сердце Жан узнал, что спустя день после прихода советских войск отступающие бандиты-шуцманы расстреляли четверых из спасенных им — доктора Шмульяна, 18-летнего Изю Ютера, Шнайдера и Гиршмана. Погиб при бомбежке сын Марии Келлер и не стало добрых хозяев хутора Межамаки Миллеров — Жаниса и его сестер Эльзы и Лидии.　

Жанис Розенталь скончался от разрыва сердца после ночного побега из немецкой тюрьмы в Елгаве, незадолго до вступления в нее советских войск.　

Через несколько лет после войны ушел из жизни Фрицис Розенталь, а вскоре после него умер Жанис Ундулис.　

Фрицис Биненфельд. 1965 г.　

Бывший староста волости в Добеле Фрицис Биненфельд, так много сделавший для спасения евреев на добельских хуторах, был осужден советским судом как предатель и заключен в тюрьму. Ценой больших усилий и хлопот друзья и бывшие узники концлагерей сумели добиться его реабилитации.　

После недолгого тюремного заключения он не захотел вернуться в Добеле, где сельчане не сумели его отстоять перед советской властью, и переехал в Ригу к своим новым друзьям.　

Карл Андреевич Янковский жил и работал после войны в Елгаве. Однажды мы с Жаном договорились его проведать. Застали мы Карла во вновь отстроенном им собственном доме на улице Бебру, 6. Я стал расспрашивать его о том времени, но отвечал он неохотно:　

— Да что вспоминать, плохо было людям, вот и помогали. Разве мы были одни?..　

В другой раз в выходной день я вместе с Жаном навестили старого друга семьи Липке Жаниса Бриедиса, тогда уже пенсионера. Этот был заядлый охотник и рыболов, живший на окраине Риги в небольшом домике, как и много лет назад.　

— Как вы все же решились вывозить евреев из гетто, вы же знали, что рискуете своей жизнью и жизнью всей семьи? — спросил я его, пытаясь понять мир этих удивительных благородных людей.　

— Конечно, знал, а что было делать? — возразил он мне. — Жаль мне их было, потому и ехал. Я все годы живу в Бикерниеки, рядом с лесом, и все видел, что творилось, начиная с лета 1941 года. Да и Жану не мог отказать, очень уж был он тогда настойчивый, вернее сказать, одержимый, прямо-таки ненормальный…　

Вильгельмина Екабовна Путриня вместе с приемным сыном Фрициса Розенталя — Бруно и его семьей после войны поселились в Риге на Бруниниеку, 123. Меня рекомендовал ей Жан, и она была со мной очень откровенна, много рассказывала о «несчастных мальчиках из гетто», как они впервые прибыли к ней на хутор Милтини, о том, как братья — мальчишки Бруно и Эдгар, таскали все из дому на сеновал и долго скрывали от нее целую ораву новых жильцов.　

— А куда делся весь хлеб, мясо, где яйца и все молоко?! Что вы строите из меня идиотку! Если у вас есть люди, то, конечно, их нужно кормить, а не надувать женщину, я ведь вам не девчонка! — сердито говорила она ребятам.　

Бруно Розенталь, Иоганна и Жан Липке. Рига 70-е гг.

Я терпеливо ее расспрашивал, и она подробно поведала мне об одной облаве. Ее «мальчики» как-то всю ночь готовили колбасу, а чуть свет, часов в 5 утра, нагрянули шуцманы — видимо, донесли соседи. «Мальчики» только что до этого спустились в подвал, а вся комната была увешена гирляндами красной копченой колбасы. Мясо в то время было привилегией только немцев!　

Заметив полицейских, Вильгельмина Путриня растерялась и так опешила, что ноги подкосились. Она не смогла скрыть своего волнения, и это было слишком очевидно.　

— Ты что так расстроилась? Наверное, еще что-нибудь есть, еще что-нибудь спрятала, а ну выкладывай! Сразу вижу, твоя совесть нечиста! — начал угрожать ей главный полицай.　

А в тот момент под полом разыгрался припадок у Смолянского. Он в истерике начал рыдать и чуть было не　погубил всех, его схватили и почти придушили подушками. Сначала Вильгельмину словно парализовало, потом ее стало лихорадить. Собрав последние силы и взяв себя в руки, она сказала полицаям, выпроваживая всю банду из комнаты, где был вход в тайник:　

— Да, правда, еще что-то есть, но не здесь. Идемте в хлев. Что делать, у меня есть еще свинья и корова. Это все, что осталось. Берите все, только оставьте меня, ради Бога, в покое.　

В другой раз в Милтини прибыла повестка Сергею, русскому военнопленному, которого Фрицис Розенталь взял к себе на хутор на работу вместе с девушкой Настей, насильно вывезенной из Белоруссии. В повестке значился вызов на регистрацию и перевод в другое место. Что бы это могло значить? Волнение передалось и всем остальным. Сергей хотел было спрятаться в бункере со всеми, но на общем совете было единодушно решено, что он должен пойти на регистрацию, отметиться во избежание обыска на хуторе и постараться вернуться назад.　

Наутро Сергей отправился по указанному адресу, а спустя два дня прибежал назад в Милтини в разорванной одежде, голодный. С риском быть застреленным на месте он улизнул из колонны пленных и прибежал в бункер. События не замедлили себя ждать. Через пару дней утром в страшном смятении вбежал хозяин хутора Фрицис Розенталь. Мгновение — и открытый бункер закрыли жестяным листом у кухонной плиты — это был замаскированный вход. Встретив полицаев у калитки, Фрицис Розенталь поспешно сказал им, что только сбегает за домовой книгой. Таким образом, он успел подать остальным сигнал. Вслед за ним ворвались полицаи — искали сбежавшего пленного. В бункере все притаились, замерли, почти не дышали. Предводитель банды начал внимательно осматривать комнату. Вдруг хозяин Фрицис Розенталь специально скрипнул ключом в соседней комнате, чтобы отвлечь внимание полиции. Сломя голову, захлопнув дверь, полицай бросился на подозрительней звук. Обшарив все укромные углы в доме, — а комната с потайным входом уже считалась проверенной, — полицаи перешли в хлев. Никого не найдя и там, они вскоре убрались с угрозами, бранью и обещали вскоре нагрянуть снова. К счастью, с шуцманами не было собак-ищеек. Но и на случай провала беглецы были подготовлены — в бункере хранилось оружие.　

В начале 60-х годов как-то раз Жану стало плохо с сердцем — война не прошла бесследно. Поток посетителей осаждал его больничную палату, в приемной надрывался телефон: «Как самочувствие больного Липке?» Медсестры и персонал искренне удивлялись — откуда это у простого пенсионера так много именитых гостей — известных врачей, юристов, инженеров, музыкантов. Да разве их всех перечтешь!　

Жан и Иоганна Липке. Рига 1960 г.

Все годы после войны в доме Липке не нарушался установленный торжественный обычай, ставший традицией: дважды в год — зимой под Рождество и летом в Янов день (именины Жана) у них собирались гости — множество друзей. За длинным столом — зимой в доме, а летом в саду — рассаживались убеленные сединами те самые «ребята и парни», некогда прятавшиеся под бидонами и скамейками в грузовых машинах, которые везли их к жизни в убежища Жана в окрестностях Добеле. И рядом располагалась молодая поросль — их дети и внуки, а также много других гостей и друзей, которым были близки и дороги прошлые дела хозяев.

Рождественский вечер, 1965 г. в доме Жана Липке. В первом ряду слева направо: Сильва Залмансон, Давид Гарбер, Абрам Либхен, спасенный Жаном, Жан Липке. Во втором ряду: Виестур, внук Жана, Зига, сын Жана, Давид Зильберман.

Жан Липке с группой еврейских активистов на митинге памяти погибших в Румбульском лесу. 1963 г.

Из года в год Жан бывал неизменным участником всех еврейских траурных поминовений на месте массовых казней в Румбульском лесу, принимал активное участие в различных других еврейских общественных мероприятиях Риги и Латвии.

Составлено по воспоминаниям участников и свидетелей событий:　

Аренсбурга Григория

Бриедиса Яниса

Вагенгейма Льва

Вагенгейма Якова

Дагаровой Андриены

Дризина Исаака

Дризина Залмана

Дризина Михаила

Крама Лео (Исаака)

Либхена Абрама

Липке Жаниса и Иоганны

Ноима Гарри

Островского Семена

Путрини Вильгельмины

Раге Михаила

Смолянского Хаима

Цесвана Бориса

Фриша Виллиса

Фриш-Абеле Эмилии

Ютера Роберта

Янковского Карла

На митинге памяти погибших в Румбуле. Слева направо: Давид Зильберман, Жан Липке, Борис Шперлинг, Иосиф Шнайдер.

Иоганна и Жан Липке перед их домом. Рига. 70-е гг.

Послесловие

После выхода на пенсию по болезни в 1955 году (из-за инфаркта) Жан с Иоганной в одиночестве доживали свою старость в Риге, в том самом ветхом домике, где произошло в прошлом немало драматических событий.　

С большими усилиями друзья сумели добиться для Жана в 60-х годах от советских властей звания персонального пенсионера Латвии. (Особенно следует отметить настойчивое участие в этом Жан и Иоганна Липке в гостях у семьи деле Буби — Шмуэля Зильберман Цейтлина, самоотверженного активиста латвийского еврейства, столь много сделавшего для увековечения памяти погибших евреев.)

Жан и Иоганна Липке в гостях у семьи Зильберман

Жан и Иоганна Липке дома. Телефонный звонок из Израиля. 70-е гг.

В латвийской периодической печати в советский период неоднократно появлялись статьи и очерки о подвиге Жаниса Липке во время нацистской оккупации Риги. Однако в них умалчивалось все, что　было связано со спасением евреев, — на этой теме лежало табу. Именно поэтому в них были смещены акценты — выделялась активная деятельность Жаниса Липке в подпольном движении Латвии и лишь вскользь упоминалось о спасении им «людей из гетто», без упоминания национальности спасенных.

Мизерная персональная пенсия не могла принести семье Липке материального достатка. Но большинство людей, спасенных Жаном в период гитлеровского террора, живущих в Риге или уехавших в Израиль и другие страны, никогда не забывали семью Липке и поддерживали ее, как могли.　

Большинство материалов о подвиге семьи Липке в 60-х годах было передано в израильский музей Катастрофы и Героизма — Яд-Вашем в Иерусалиме.　

Иерусалим, музей Яд-Вашем.

Дерево Жаниса и Иоганны Липке в Алее Праведников.　

В 1977 году советские власти после долгих и настойчивых ходатайств разрешили, наконец, сначала Жану, а потом и Иоганне навестить их сына (после 33 лет разлуки!), который после войны оказался в Австралии.　

Жан Липке с медалью праведника. Иерусалим, 1977 г.

На обратном пути домой Жан Липке гостил в Израиле, где ему оказали восторженный прием. Он был почетным гостем в Яд-Вашем, где собственноручно посадил в аллее Праведников в Иерусалиме дерево имени его и Иоганны. Имя Жаниса Липке занесено в Золотую Книгу еврейского народа. Он был принят во многих израильских организациях, государственных учреждениях и обществах, встречался с теми, кого спас от рук нацистов, и с сотнями других людей, которым дорога память о подвиге Жана во время войны и которые пожелали видеть этого удивительного человека-гуманиста.　

Дети Жана Липке

Старший сын Жана Липке, Альфред, по примеру отца помогал евреям, скрывающимся от смертельной опасности. Он рыл убежища, заботился о нуждах беглецов, часто стоял на страже в случае опасности.　

В начале 1944 года Альфред был насильно мобилизован в немецкую армию. До этого ему как-то удавалось отсрочить мобилизацию. Одно время он служил у немцев матросом на лоцманском судне в рижском порту и получил освобождение от армии. Однако по истечении срока брони немцы стали настойчиво вербовать «добровольцев» в вермахт.　

Как-то раз в перепалке Альфред швырнул военную форму прямо в немцев, за что был избит и посажен в карцер. Ему еще здорово повезло — за такие выходки обычно расстреливали, а его послали в штрафную рабочую бригаду в районе Волхова. Однажды при переправе через Чудское озеро в Эстонии бомба попала прямо в буксир, на котором их транспортировали. Буксир затонул, а Альфред едва выплыл из ледяной полыньи. После этого он заболел, и несколько месяцев от него не было никаких известий — он оказался в каком-то пересыльном лагере в Эстонии. Когда немцы отступали из Эстонии, его перевезли в Ригу и поместили в госпиталь с острым белокровием.　

Узнав, где находится сын, Жан намеревался устроить ему побег и спрятать в деревне. Однако в те дни Жан был настолько поглощен своими бесчисленными операциями по спасению евреев и организацией тайников, что для себя и своей семьи у него просто не оставалось времени.　

Немецкий военный госпиталь, в котором находился Альфред, был неожиданно эвакуирован в Германию. Так Жан с Иоганной оказались в разлуке с сыном и ничего не знали о нем в течение нескольких лет, пока не выяснилось, уже после войны, что в 1945 году его освободили американцы и он оказался в Западной зоне Германии. Впоследствии Альфред поселился в Австралии и живет там поныне.　

Жан Липке с сыновьями. Альфред Липке — в центре — приехал из Австралии. Рига 1986 г.

Вскоре после освобождения Риги следователи НКВД стали таскать Жана на допросы из-за сына-невозвращенца, которого считали коллаборантом. Не сломленный нацистами, бесстрашный Жан остался таким же прямым и несгибаемым и перед лицом сталинских следователей. На одном из оскорбительных допросов в НКВД он в гневе заявил следователю:　

— Вы, коммунисты, такие же звери, как и нацисты! Только они стреляли спереди (и указал пальцем на свой лоб) — вот сюда! А вы сзади, в затылок, по-подлому!　

Следователь был ошеломлен. За такое заявление Липке мог быть надолго осужден, но имя его было столь известно в Риге, что энкаведисты на это не решились, зато долгие годы умышленно замалчивалась история его героических подвигов во время немецкой оккупации Латвии.　

О трагической судьбе дочери Айны в семье Липке избегали говорить — слишком больно было бередить старую рану. Но однажды они мне все же поведали ее печальную историю.　

Айна с открытым сердцем, восторженно восприняла марксистское учение. С приходом советской власти в 1940 году она стала активной комсомолкой, а впоследствии какое-то время работала личным секретарем члена ЦК Компартии Латвии, председателя Совета министров Латвийской ССР, знаменитого латышского писателя и общественного деятеля Вилиса Лациса. Когда началась война, она была мобилизована в Красную Армию и находилась при штабе Латышской дивизии[87]. После войны, в 1945 году, Айна Липке вернулась в Ригу, но уже совсем другим человеком. Как рассказывала Иоганна, они с трудом узнали Айну после четырех лет разлуки. Она совершенно не могла найти себе места в жизни, приспособиться в обществе подозрений, доносов, страха и слежки. Разочаровавшись в советских идеалах и пережив личную драму (мужчина, которого она полюбила и идеализировала, скрыл от нее, что имеет семью), Айна 6 апреля 1947 года бросилась с моста в Даугаву… Все члены семьи Липке всегда были слишком прямые и бескомпромиссные.　

Младший сын Жана, Зигфрид Липке, или Зига, как его обычно звали друзья, семилетним мальчуганом уже все понимал и помогал отцу прятать людей в бункере. При появлении шуцманов он бежал к сараю и стучал два раза, предупреждая шепотом: "Poliki atnāca!" — что означало: пришли полицаи, прячьтесь в бункер! К сожалению, тяжелые годы и испытания во время и после войны сказались на его здоровье. У него были болезнь сердца и другие недуги — последствия тех трудных лет. Все годы Зигфрид Липке жил с женой и сыном, тоже очень больным, в старом родительском доме, он вел огромную переписку с людьми со всех континентов, с теми, кого спас от смерти его отец, Жанис Липке, и кто чтил память этого замечательного латышского героя. Зигфрид Липке умер от инфаркта 11 сентября 1994 года.　

* * *　

14 мая 1987 года после очередного, девятого инфаркта перестало биться сердце Жаниса Липке. Печальная весть молниеносно разнеслась среди многочисленных его друзей в Риге, Москве, Ленинграде и других городах Советского Союза и далеко за рубежом — в Израиле, Соединенных Штатах, Канаде, Австралии, Западной Германии.　

20 мая 1987 года в 4 часа дня грандиозная траурная процессия, около тысячи человек, провожала Жаниса Липке в последний путь на Второе лесное кладбище в Риге. Его могила утопала в цветах, было много ораторов, выступали официальные представители, в том числе раввин Рижской еврейской общины и друзья семьи Липке. Многие газеты Латвии, а также пресса Израиля и стран Запада опубликовали некрологи и очерки о героическом жизненном пути Жаниса Липке.　

Архитектор Яков Вагенгейм, проживавший тогда в Торонто, в Канаде, спасенный в свое время Жаном Липке, предложил проект памятника на его могиле. Известная в Латвии скульптор Лея Новоженец активно включилась в создание монумента на могиле Жана, символизирующего идею подвига этого необыкновенного человека.　

В новую советскую эпоху так называемой «гласности, открытости и перестройки» 2 февраля 1988 года в зале Латвийской государственной филармонии в Риге состоялся благотворительный концерт, посвященный памяти Жаниса Липке, организованный еврейскими активистами Риги. В концерте исполнялись произведения еврейской фольклорной и классической музыки. Весь доход от концерта был перечислен культурному фонду для создания памятника Жанису Липке.　

Похороны Жана Липке на 2-м Лесном кладбище в Риге. 20 мая 1987 г.

7 июня 1988 года в Тель-Авиве состоялся благотворительный концерт, организованный группой бывших рижан по инициативе и при участии Израиля Фейгельсона (бывшего солиста рижского оперного театра). Сбор от концерта (2100 долларов) был послан в Ригу, в культурный фонд имени Жаниса Липке.　

Памятник Жану Липке

Когда Латвия вернула свою независимость, рижский городской совет (дума) принял решение о присвоении одной улицы в Риге имени Жаниса Липке и об основании в доме Липке музея, посвященного героической истории спасения им обреченных евреев из Рижского гетто и концлагерей. Декан архитектурного факультета Латвийского университета профессор Иварс Страутманис подготовил эскизный проект этого музея, который планируется соорудить над бункером, где семья Липке скрывала в течение всей войны семерых узников Рижского гетто. Восстановленный старый бункер в сарае возле дома Липке станет экспонатом музея, доступным для обозрения посетителей. Запланировано также создать там экспозицию о героизме и других жителей Латвии, спасавших в период гитлеровской оккупации евреев — жертв геноцида. На встречу, посвященную памяти этих мужественных людей, в дом Липке был приглашен Альфред Адольфович Банкович, прибалтийский немец, спасший пять человек (его жена была еврейкой). В Латвии по сей день ведутся исследования и готовятся для публикации документальные материалы о подвигах других латышей, русских, немцев, поляков — мужественных спасителей обреченных узников гетто.　

Наконец, имя скромного героя Жаниса Липке получило достойное признание и на его родине — в Латвии. К сожалению, посмертно!　

Давид Зильберман,

Рига — Нью Йорк, 2005 год