Осенью 1943 года Рижское гетто было ликвидировано, а немногих евреев, оставшихся в живых после многочисленных облав, селекций и кровавых акций, фашисты начали перемещать в концлагерь Кайзервальд в районе Межапарка. Я понял, что ничего хорошего в Межапарке меня не ждет, и решил во что бы то ни стало скрыться. Но куда податься? В те дни я встретил в гетто Мишу Свердлова, с которым познакомился еще до войны, когда работал в Лимбажи начинающим зубным врачом. Он предложил бежать вместе с ним в его родное селение и искать там убежища у его старых знакомых. Трудно объяснить, почему, но интуитивно я был против этого плана и отказался. Он отправился туда один. Я же стал искать местные рижские связи. Впоследствии я узнал, что Мишу выдали в его родном селе, и он был расстрелян.　

С помощью моей подруги студенческих времен, латышки Эмилии Абеле, мне с товарищем по несчастью Абрашей Давидсоном удалось найти временное пристанище за Даугавой, в конце улицы Калнциема. Нашим убежищем был пустой (на время зимы) большой железобетонный резервуар, предназначенный для поливки сада, квадратной формы, метров четыре-пять в длину и ширину. Возвышался этот резервуар над заброшенной котельной и был прикрыт легкой скатной крышей. Цементный пол мы застелили соломой. Помещение было низким, всего метра полтора в высоту, перемещаться при моем росте можно было, лишь сильно согнувшись. Низкорослый Абраша Давидсон в этом смысле значительно выигрывал. В таком полусогнутом состоянии нам предстояло пробыть долгие месяцы.

Наш хозяин, латыш-садовник, согласился приютить нас за большую плату, которую он получил от Давидсона, так как у меня не было ни денег, ни ценностей. Мы предполагали, что к началу 1944 года нас освободят, но время шло, а наши расчеты не оправдались.　

Наступили холода, ветер дул из щелей крыши и пронизывал до костей, от недоедания я страшно исхудал и вдобавок из-за холодного цемента заболел ревматизмом. Постоянно испытываемый страх быть пойманными и уничтоженными превратил нас в загнанных беспомощных существ. В довершение всего однажды садовник потребовал от меня покинуть убежище, так как наличных, полученных от Давидсона, как он сказал, едва хватает, чтобы расплатиться за содержание его самого. Положение стало для меня безысходным. С отчаянием я думал днями напролет, что бы предпринять, куда бы пойти, где найти кров.　

Ходили слухи, что в Риге живет некий легендарный латыш по имени Жан, который, проявляя чудеса храбрости, спасает узников гетто и концлагерей, вывозит их в деревни и в леса к партизанам.　

Я попросил мою Эмилию узнать об этом Жане и как-то связаться с ним. Наконец, после длительных поисков Эмилия нашла его через заключенных в гетто братьев Дризиных, с которыми она была знакома еще до войны, и сразу направилась на другую сторону Даугавы по указанному адресу. Встретили ее приветливо. Выслушав ее просьбу, Янис Янович Липке (Жан) попросил принести мое фото, чтобы удостовериться, действительно ли, как она говорит, этот Фриш настолько не похож на еврея, что с ним можно даже появиться на улице, не вызвав подозрения. На другой день она отнесла Жану мою фотокарточку. С нее глядел юнец в гимназической форме — моя студенческая довоенная фотография.　

— Черт побери! Разве можно дать такому парню погибнуть! Звери! — потрясая фотографией негодовал Жан. (У меня до сих пор хранится эта фотография как бесценная реликвия). Эмилия поняла, что все будет в порядке. Придя к нам в убежище, она с волнением рассказала мне о встрече, а через несколько дней состоялось мое знакомство с Жаном Липке.　

Он пришел в условленное время — ровно в 5 часов утра.　

Это был мужественный, крепко сложенный мужчина, лет 40–45, во флотской тужурке и морской кепке. Он пристально посмотрел на меня, вероятно, оценивая, достаточно ли в моем лице «арийских черт», можно ли ехать со мной в городском трамвае или следует «упаковать» в машину, как он это проделывал с другими евреями. (В эти первые минуты знакомства, как я позже узнал, он принял решение использовать меня для подготовки новой базы для беглецов из гетто.) Я полностью доверился ему сразу, всем нутром чувствуя, что этот человек не подведет и не выдаст. Его спокойствие вселяло уверенность и надежду. Жан сказал, что уходить нужно сейчас же. Куда? Это уже было неважно. Я был целиком во власти моего спасителя. Он намекнул, что мы поедем в лес, там, может быть, встретим партизан… Я хотел быть с ним предельно честным и откровенно выложил, что денег у меня нет, даже нечем заплатить за трамвай, и я ничем не смогу его отблагодарить. Жан резко и грубо оборвал меня:　

— Что ты плетешь! Разве я пришел к тебе за деньгами?! Могу уйти!　

Мне стало стыдно, я извинился и постарался его успокоить. Наскоро собравшись, мы вышли на улицу и направились к трамвайному кольцу у станции Засулаукс, недалеко от нашего убежища. В целях конспирации я шел на некотором расстоянии позади Жана. Мы вошли в трамвай, встали на задней площадке, не глядя друг на друга, делая вид, что незнакомы.　

Через пару остановок какой-то мужчина вдруг громко обратился ко мне по-латышски:　

— Здравствуй, Вилли! Как поживаешь? Я давно не видел тебя!　

Жан стоял спокойно, глядя в сторону, ничем не выдавая своего волнения; ведь из-за этой глупой встречи мог случиться провал в самом начале нашего следования.　

Я постарался как можно скорее отделаться от случайного знакомого, которого знал еще до войны. Быть может, он и не подозревал, что я еврей, преследуемый «унтерменш»[94], человек вне закона, подлежащий уничтожению. На следующей остановке мы с Жаном вышли. Вторым трамваем мы добрались до улицы Виенибас гатве за Торнякалнсом и вскоре сели на попутную грузовую машину, следовавшую в елгавском направлении. Машина была битком набита пассажирами, в основном немцами в форме вермахта и СС, вероятно, это были отпускники или возвращающиеся в свои части. Мы примостились в затемненном углу. Перед въездом в центр Елгавы нас остановил немецкий патруль и потребовал, чтобы все вышли из машины для проверки документов. В машине было много народу, все высыпали на дорогу и разбрелись в разные стороны. В плотном　людском потоке мы незаметно протиснулись вперед и в суматохе улизнули от полицаев.　

От Елгавы Жан повел меня пешком в сторону Добеле. Стоял трескучий двадцатиградусный мороз. За четыре месяца, проведенных почти без движения, мои ноги еле передвигались. Через пару километров ходьбы я растер их до кровавых мозолей. Чтобы как-то приободрить меня, Жан с присущими ему юмором и оптимизмом начал рассказывать по дороге историю, как еще в 1918 году солдатом дивизии красных латышских стрелков[95] ходил в атаку босиком в такие же трескучие морозы.　

— Сейчас мы совершаем только прогулку. Разве это мороз?! Нет, это не мороз! — многократно повторял он, утешая меня. — Потерпи еще немного, зато я приведу тебя к целой компании таких же, как ты сам, — из гетто. Там вы будете жить в безопасности: сообща трудиться, питаться вместе, а если понадобится, то и сражаться здесь, в этих местах, или пойдете дальше в лес, к партизанам. Об оружии не беспокойся! Смотри, за кусок шпика у немцев можно достать любой парабеллум или автомат. Только язык держите крепко за зубами и подальше от местных девок. Понял?!　

Мне рисовались приятные картины встречи с боевой коммуной…　

Наконец, уже под вечер мы приплелись к хутору Милтини, недалеко от Добеле. Здесь у хозяев Фрициса Розенталя и Вильгельмины Путрини усилиями Жана был оборудован тайник, где скрывались семь человек. Встретив нас с Жаном, хозяева забеспокоились, стали нервничать — убежище было переполнено, а фашисты могли нагрянуть в любое время с облавой.　

Жан пытался было шутить, стараясь развеять атмосферу скованности, напряжения и страха. Понятно, это мало утешало хозяев, пожалуй, они были возмущены бесцеремонным вторжением Жана с очередным беглецом из Рижского гетто — им трудно было скрывать и тех семерых, которых он привез совсем недавно. Поэтому в Милтини я мог только переночевать. В ту ночь Жан растянулся на нарах потайного подвала вместе　с нами. Мы ни о чем больше не говорили. От усталости и пережитого я тут же провалился в тяжелый сон.　

Наутро хозяин хутора Фрицис Розенталь запряг лошадь, и мы отправились в Добеле. Куда, к кому? Я не имел никакого представления об этом. Раньше Жан говорил, что мы поедем на хутор Межамаки. Не доезжая до центра городка Добеле, Фрицис Розенталь нас высадил, сухо попрощался, и дальше мы пошли пешком.　

— Может, зайдем попьем чайку к старосте волости? — деловито предложил мне Жан, будто я мог иметь какое-то мнение на этот счет, когда любое, даже вскользь брошенное Жаном слово являлось для меня приказом командира. Мы постучали и вошли в богатую избу. Нас встретила средних лет женщина и провела в гостиную к хозяину. Староста Биненфельд любезно поздоровался, ничего не стал расспрашивать и предложил перекусить. Впервые за два с лишним года я сел за стол как полноценный человек — на белоснежной скатерти была разложена на тарелках всякая снедь, показавшаяся мне невиданными яствами.　

Я ждал серьезного разговора, который решил бы мою дальнейшую участь, но дальше общих расспросов о здоровье, самочувствии и замечаний о погоде беседа не шла. Так прошел обед. Когда мы поднялись из-за стола, Жан шепотом напомнил о Межамаки и спросил, безопасно ли привести меня туда, а также и других, и как представиться хозяевам. Вся деловая часть разговора обо мне состояла в сущности из одной-двух фраз, которыми обменялись Жан с Биненфельдом, — вероятно, они уже все согласовали заранее. На вопрос Жана Биненфельд не задумываясь, ответил:　

— Пойдите к Миллерам и скажите им, что вы прячетесь от мобилизации и бомбежек, и ничего больше.　

Так мы и поступили. Придя к хозяевам хутора Межамаки, Жанису Миллеру и его сестрам Лидии и Эльзе, мой спаситель Жан поздоровался просто, словно встретил старых знакомых, и бодро завел разговор о здоровье, морозе, ценах, заработках и пр., будто его случайный визит не имел никаких других целей, как только отогреться и поболтать по-приятельски. Но вскоре он, неожиданно засуетившись, сказал хозяину, что очень спешит и просит разрешения остаться переночевать его родственнику. Указывая на меня, Жан объяснил, что я растер ноги до крови и не в состоянии двигаться. Наскоро попрощавшись с ошеломленными хозяевами и со мной, пообещав вскоре наведаться, мой спаситель повернул назад в Милтини.

Расчет Жана Липке был прост. Направляясь в Межамаки по рекомендации Биненфельда, он знал, что хозяева хутора — простые и добрые люди, живя на отшибе, совершенно не представляли, что творится вокруг, едва ли они знали, что фашисты преследуют и поголовно истребляют евреев. Кроме своего Добеле, других городов и мест они в жизни не посещали и лишь по рассказам представляли себе большую Ригу. На другой день тем же беспардонным образом Жан привел к нам из Милтини инженера Мишу Раге. Он, как и я, свободно владел латышским языком, да и внешне мы ничем не отличались от латышей. По замыслу Жана, мы вдвоем должны были войти в доверие к Миллерам и соорудить у них подземелье-бункер для новой большой группы беглецов.　

Флегматичный и глуховатый хозяин часами сосал свою трубку и поначалу пристально изучал нас, видимо, он кое о чем все-таки догадывался. В первые дни он даже запросил наши паспорта для прописки. Для чего это ему понадобилось, я так и не понял, — то ли он хотел удостовериться, что документов у нас доподлинно нет, то ли в самом деле совершенно не понимал жестокой действительности. Мы сказали, что все наши документы утеряны и если немцы нас обнаружат, то могут расстрелять. Это объяснение его как будто несколько успокоило.　

Вся жизнь семейства Миллеров протекала на захламленной кухне, которая служила им одновременно и гостиной, и спальней. Две другие комнаты в доме были недостроены. Оставляя нас вдвоем на хуторе, Жан, внимательно осмотрев все углы в доме, шепнул мне на прощание:　

— Ты смотри, как здесь просторно, сюда можно привести 25 человек. Действуйте!　

И мы начали осуществлять дерзкий замысел Жана.　

Несколько ночей мы ночевали на полу, нас нещадно кусали голодные клопы, и повсюду ползали тараканы. Поэтому сначала мы решили сколотить наскоро нары, а затем приступили к рытью погреба. Хозяев мы уже успели хорошо запугать, сообщив, что приближается фронт и под обстрелом могут быть разрушены дома в городах и селениях, поэтому, если они хотят выжить, нужно срочно строить бомбоубежище. Это возымело свое действие. Миллеры активно включились в дело. Появились несложные инструменты, инвентарь, и стройка закипела. Вскоре яма была готова. Там мы разместили двое нар. Раге лег на верхние, а я расположился внизу. Закрыв люк, Лидия замаскировала вход. Мой друг из-за астмы не смог там спать — он задыхался. К середине ночи, не выдержав, он перебрался на чердак. Я же обнаружил, что вода подбирается почти к уровню моих нар, и перешел на свободные верхние. Стало очевидно, что наше убежище в таком виде не годится для жилья. Его нужно было перестроить и зацементировать.　

С другой стороны, Миллеры, убедившись в нашей добропорядочности и заботе, искренне привязались к нам и полностью доверились Это было самым важным. В дальнейшем все, сказанное нами, они принимали на веру, без тени сомнений. В целях безопасности Жанис Миллер целыми днями стал кружить вокруг дома, осматривая всю окрестность — у него было исключительно острое зрение. Постепенно мы стали фактическими хозяевами положения в доме, а сами хозяева беспрекословно выполняли все, о чем бы их ни попросили.　

Убедившись в надежности хутора Межамаки, Жан Липке через некоторое время привел туда еще пятерых беглецов — Шнайдера, двух Ютеров, Аренсбурга и Гиршмана. Вместе с новыми жильцами он привез нам инструменты и строительный материал — доски, бревна, цемент и пр. для новой большой подземной стройки. Я поражался неутомимости Жана, его редкой предприимчивости и изобретательности. Он пребывал в беспрестанном движении, вечно спешил, был переполнен самыми необычными и, казалось, безумными идеями и планами. Говорил он с нами мало, но каждое его слово было равноценно приказу. Всякий раз он привозил все новых и новых людей, не спрашивая согласия хозяев.　

Имея уже немалый опыт в строительстве и получив значительное людское подкрепление, мы создали опытную строительную бригаду. В кратчайший срок был сооружен надежный бункер для большой группы. К концу января 1944 года нас стало уже 14 человек.　

Хозяин хутора Жанис Миллер промышлял шорными работами: он изготовлял упряжь, колеса для телег и другие изделия, продавая их окрестным крестьянам. Прежде свои заказы он выполнял месяцами и даже годами — к большому неудовольствию своей немногочисленной клиентуры. Мы стали ему помогать, и вскоре удивленные соседи отметили, что он стал необычно трудолюбив и продуктивен. Вырученные деньги шли в общий котел, на питание нашей разросшейся оравы. Хозяева были свободны от всяких забот о пропитании: провизией большей частью нас обеспечивал Жан, часть продуктов мы закупали через Биненфельда. Мы установили строгое круглосуточное дежурство и постоянно контролировали все подходы к хутору.　

Помимо Биненфельда, Миллеров и некоторых других замечательных людей, не говоря уже о самом Жане Липке, с которыми судьба свела нас в тот суровый год, следует сказать несколько добрых слов в адрес главного врача Добельской больницы латыша Францмана.　

После перенесенных лишений в гетто и концлагерях Миша Раге страдал многими недугами. Острые боли в желудке вконец измотали его. С нами был очень опытный терапевт, доктор Шмульян, но без анализов и лекарств он ничем ему помочь не мог. Видя мучения Раге, Лидия однажды предложила ему пойти в поликлинику в Добеле, где главным врачом работал, как она утверждала, добрый человек и знающий доктор Францман. Она посоветовала пойти к доктору прямо домой и все откровенно рассказать. Лидия, видимо, договорилась о визите заранее.　

Миша пошел один. Доктора Францмана дома не оказалось, но Мишу приветливо встретила его жена. Объяснив ей, что он скрывается от нацистов, Миша попросил оказать ему медицинскую помощь — он страдает сильными болями. Женщина обещала помочь, но предварительно попросила зайти в соседнюю комнату и подождать, а сама вышла. Наступили тревожные минуты. Не выдаст ли? Вскоре жена доктора вернулась с подносом еды и, несмотря на Мишины возражения, заставила все съесть и только после этого повела его к доктору. Францман оказался во дворе дома. Она тихо сказала мужу несколько слов, и доктор повел Мишу в поликлинику, которая располагалась поблизости. В поликлинике доктор Францман указал Мише Раге на окошко, где тому следовало пройти регистрацию. По недоуменному взгляду своего пациента доктор догадался, что у того нет документов, и посоветовал: «Скажите, что ваш паспорт у меня», — и пошел в свой кабинет. Регистрация прошла благополучно — сестра поверила, что паспорт у врача, записала вымышленную фамилию, названную Мишей, и дала ему очередной номер. Миша встал в очередь к врачу. Вдруг в поликлинику вошли двое военных в мундирах СС, осмотрелись и направились мимо ожидающих в очереди прямо к Мише. «Это конец! Меня выследили и пришли забирать!» — подумал он, и сердце его бешено заколотилось. Один из эсэсовцев приблизился и… спросил, как пройти в такой-то кабинет. Получив ответ, немцы подняли руки и выкрикнули: «Хайль Гитлер!» Объятый страхом Миша, сам того не ожидая, машинально выпалил в ответ: «Хайль Гитлер!» Эсэсовцы ушли.　

Доктор Францман внимательно обследовал его, сделал нужные анализы, рентген и снабдил необходимыми лекарствами. После этого визита Миша был еще два раза в поликлинике, а уже потом доктор Шмульян смог сам продолжить лечение. Помощь доктора Францмана очень пригодилась и другим нашим товарищам.　

Подобно доктору Францману, хочу упомянуть добрым словом и доктора Кактыньша, жившего тогда на Закюсале. С ним поддерживала контакт моя подруга-спасительница Эмилия Абеле, она работала во время войны медсестрой в центре города, на улице Дзирнаву. А однажды случилось вот что.　

В кожмастерской Барнета Розенберга один из работавших там евреев из гетто заболел тяжелой экземой, он был страшен на вид, изуродован до неузнаваемости (таких немцы как правило немедленно ликвидировали) — нужны были срочно специальные лекарства. Наш доктор Шмульян подробно описал его болезнь, симптомы и передал эту запись Жану, а Жан — Эмилии, и она тут же направилась к доктору Кактыньшу, к нему домой на Закюсалу.　

Доктор Кактыньш, понимая всю нелегальность ситуации, ничего не расспрашивая, выписал нужный рецепт и помог достать это лекарство, и таким образом, они спасли этого человека. (После войны доктор Кактыньш оказался в США и умер в Чикаго.)　

Постепенно Эмилия Абеле стала незаменимой помощницей Жана Липке. Она всегда и во всем работала очень усердно, добросовестно, это высоко ценили в ней все ее начальники. Одевалась она всегда люкс-элегантно, и немцы, как правило, были с ней очень корректны, а где было нужно она умела их «смазывать» необычными подарками — рыбой. Ее первый муж был рыбаком, и у них в доме всегда водилась свежая и копченая рыба.　

Пошел 1944 год. С приближением фронта оккупанты стали еще больше терроризировать население. Они систематически совершали облавы в поисках сомнительных лиц, дезертиров и просто в целях мародерства. Мы могли в любой день подвергнуться нападению. На случай провала Жан привез нам несколько автоматов, пистолетов и патроны. С замиранием сердца слушали мы по радиоприемнику сводки с фронта, с нетерпением ожидая счастливого часа освобождения.　

В последнее лето перед освобождением Жан просто творил чудеса — постоянно рискуя жизнью, он регулярно привозил из концлагерей узников, готовил побеги, устанавливал связи. Мы мало знали тогда о всех его делах — свои мысли и планы Жан утаивал от других.　

В июне 1944 года благодаря Биненфельду Жан Липке взял в аренду хутор Решни, в нескольких километрах от нашего Межамаки. Немедленно там было начато сооружение убежища. Темной ночью из Межамаки и Милтини пришли наши строители, ставшие профессионалами по части подземных тайников, и через несколько дней интенсивной работы был готов отличный бункер. Там в Решни спаслись семеро.　

Наступило горячее время. В конце июля 1944 года шли тяжелые бои у Елгавы. Город переходил из рук в руки несколько раз. Окрестность оглушалась канонадой. Но исход, конечно, уже был предрешен. В те дни к нам пришел Биненфельд с радостной вестью — советские войска взяли Добеле. Вскоре и к нашему хутору Межамаки пришла первая группа советских солдат и офицеров — нашему счастью не было предела. Со слезами радости мы благодарили и обнимали наших освободителей.　

Теперь нужно было принять решение, как поступить в дальнейшем, куда направиться. Я предложил всем пойти в Добеле, легализоваться, получить какие-то документы, если возможно, — паспорта в советской военной комендатуре, а потом попроситься в Латышскую дивизию или хотя бы держаться в зоне советских войск. Мы с Цесваном и Гордоном ушли в тот же день, остальные не хотели спешить — были уверены, что фронт безостановочно движется вперед, на запад от нашего района. Но они глубоко просчитались и жестоко поплатились за это.　

7 августа 1944 года в Межамаки нагрянула недобитая банда отступающих фашистов и расстреляла троих из нашей группы, находившихся в это время во дворе хутора. А чуть позднее те же бандиты убили доктора Шмульяна, гостившего у старосты Биненфельда. Эта трагедия омрачила наше освобождение.　

Позднее, уже в освобожденной Риге, мы узнали о гибели наших добрых хозяев — Жаниса Миллера и его сестер Лидии и Эльзы. Они погибли при воздушном налете от прямого попадания бомбы. Их хутор оказался как раз в прифронтовой полосе. По злой иронии судьбы в наш первый приход к ним мы так напугали их бомбежками, что с тех пор они больше всего боялись воздушных налетов. И, к несчастью, погибли именно от бомбы.　

Прошла война, я вернулся в свой дом. Он был пуст — все родные погибли. Шло время, я начал снова работать врачом, женился на моей подруге Эмилии Абеле. У нас родились дети, и я постепенно вновь стал чувствовать себя полноценным человеком, но от пережитого навсегда осталась в душе глубокая, непроходящая боль.　

Вспоминая те мрачные годы нацистской оккупации, я часто думаю о человеке, который меня спас, рискуя жизнью, спас многих обреченных на смерть узников гетто, — Янисе Яновиче Липке. Жаль, что таких людей тогда было мало.