Жизненные обстоятельства заставили вернуться меня к трагическим событиям, пережитым мною и моей семьей почти 50 лет тому назад. Это трагедия не только моя и моей семьи, это трагедия моего народа, который был на грани полного истребления во всей Европе. Это годы Второй мировой войны, годы фашистской оккупации.
И для тех, кто остался в живых на оккупированной территории, пути к спасению были разные, только цена была одна: жизнь или смерть.
Мне было всего пять лет, когда началась эта долгая, мучительная, голодная, полная страха борьба за жизнь.
Теперь, много лет спустя, я понимаю, что этот страх заставил меня, пятилетнего ребенка, сразу повзрослеть, и эти три года страха врезались в мою уже недетскую память в мельчайших подробностях. Эти воспоминания причиняют мне боль. Я очень редко возвращаюсь к ним, и то только тогда, когда меня просят об этом самые близкие мне люди. Но я не помню случая, чтобы, рассказывая о событиях тех ужасных почти тысячи дней, я бы не заплакал, хотя я в общем-то человек не сентиментальный. Эти воспоминания настолько сильны, что абсолютно лишают меня воли, я совершенно перестаю контролировать свою нервную систему.
Мотя Хаги, 5 лет
Итак, 1941 год. Латвия. Небольшой городок Прейли с населением семь-восемь тысяч человек. Латыши, поляки и около 900 евреев[30]. Евреи говорят свободно по-латышски и по-польски. Латыши и поляки понимают, а многие и разговаривают по-еврейски. Наша семья Хаги (по маминой линии Каган) жила в этом городке с незапамятных времен. Во всяком случае, мои деды и прадеды — точно. Началась война. Наша семья эвакуироваться не успела. Как мне потом (после войны) объясняла мама, причин для этого было более чем достаточно. До ближайшей железнодорожной станции — 25 километров, средств передвижения, кроме лошадей, никаких, больные дедушка и бабушка, двое маленьких детей, т. е. я и мой брат Арик (он был старше меня на два года), и никакой информации о том, что делается на фронте, где немцы. (С началом войны в городишке у всех конфисковали радиоприемники.) О том, что с приходом фашистов расстреливают евреев, толком и не знали. Доходили слухи, но, наверное, в них не верили, точнее, не хотели верить, потому что жизнь была спокойной, размеренной, взаимоотношения с коренным населением были прекрасные. У отца с мамой был небольшой магазин одежды, который, конечно, с приходом в Латвию советской власти конфисковали.
Справа налево: отец Моти Хаги Симон Хаги, мать — Михля Хаги, урожденная Каган. Ее брат Исаак погиб в 1941 г. под Старой Руссой. Прейли, 1933 г.
Дедушка и бабушка Моти Хаги — Казриель и Цирия-Гесия Каганы. Прейли, 1939 г.
Старший брат Моти Арик. Фото 1939 г. Ему 5 лет
Жили мы хорошо, мои родители построили дом. Правда, жить в нем нам не пришлось. Не успели. Но я думаю, что и этот бытовой достаток тоже удержал моих родителей от эвакуации.
Но уже в июле, может быть, в начале августа 1941 года[31] фашистские танки вошли в городок, а за ними остальные воинские части. И тут все началось…
Это было началом конца.
Под руководством оккупационных властей латыши создали «истребительный батальон»[32], который взял на себя функции по расстрелу еврейского населения. Были изданы приказы относительно уклада жизни и норм поведения еврейского населения — желтые шестиконечные звезды на груди и спине (даже у детей — я их помню на себе), запрещение пользоваться тротуарами, ходить только по мостовой, только принудительные работы и никаких других. И за любое нарушение — расстрел на месте.
Гетто в Прейли не создали. Расстрелы евреев начались буквально через несколько дней после прихода немцев. Сначала группами собирали мужчин на разработки торфа. Их уводили туда утром, днем они работали, вечером их заставляли копать для себя ямы-могилы и тут же расстреливали. Основные расстрелы начались в конце августа. Их проводили по четкому расписанию. Была установлена очередность улиц, с которых в определенный день собирали евреев и вели на расстрел. (Это я знаю по рассказу мамы.)
Мы жили на улице Липовой (она называлась так потому, что упиралась в большой липовый парк). Эта улица попала в расписание первого расстрела. Но за день до расстрела моим родителям об этой акции сказал наш постоялец — офицер-немец (немецкие офицеры в Прейли были расквартированы по еврейским домам), и мы ночью перебрались к дедушке с бабушкой, которые жили на другой улице. Так мы избежали первого расстрела. Но было совершенно ясно, что это временное спасение и очень скоро дойдет очередь и до дедушкиной улицы. Мои родители стали думать о пути спасения. Они выкопали небольшой приямок в прихожей дедушкиного дома (под полом). В нем можно было уместиться только лежа на спине. Буквально через семь-десять дней начали собирать евреев и с этой улицы на расстрел. Бабушка спрятала нас в этой яме, закрыла доски пола над нами, а входную дверь уже взламывали расстрельщики. Мама слышала их голоса и некоторых из них узнала по голосу. Это были наши соседи по улице. Бабушку с дедушкой увели, обыскали дом, но нас не нашли. Ночью мы выбрались из этого приямка и огородами, прячась, пошли к дедушкиному другу юности Ивану Калиновичу (фамилию я не помню, но хорошо помню его лицо — усы, бороду клинышком, он был среднего роста)[33].
Почему к нему? Чтобы объяснить, я должен сделать небольшое отступление.
Из маминого рассказа: с юности Иван Калинович был другом деда. Уже не помню, что именно случилось, но его судили и приговорили к расстрелу. Тогда дедушка собрал более 100 подписей под просьбой о помиловании, и его помиловали.
Когда начались расстрелы в Прейли, Иван Калинович пришел к деду и предложил ему свой дом, чтобы спрятаться. Дедушка для себя отказался, но попросил за нас. Иван Калинович жил на хуторе на окраине городка, у него было 13 детей. Он прекрасно знал, что за укрывательство евреев расстреливают и, тем не менее, решился на этот шаг. Сколько мужества нужно было иметь?! И мы пришли к нему — папа, мама, брат и я. Он спрятал нас в бане — это была обычная стоящая отдельно от дома деревенская баня, и накормил. А на утро нас ждал очередной удар судьбы.
У Ивана Калиновича жил и работал военнопленный-красноармеец. Пленных тогда раздавали на хутора для работы. Он, конечно, увидел нас, пришел в баню и объявил, что идет нас выдать. Иван Калинович с женой на коленях умоляли его не выдавать нас и дать нам возможность дождаться темноты, чтобы уйти. И мы ушли, гонимые страхом, отчаянным желанием выжить и, что, наверное, было самым главным, инстинктивным желанием родителей спасти нас, детей.
Пошли мы к Вушкану Владимиру[34]. Почему к нему? Я, будучи уже взрослым, спрашивал родителей. Прежде всего, он жил на хуторе на окраине Прейли, жил один (жена от него ушла и с сыном жила в Риге), он был поляк, работал до войны директором спиртового завода, дружил с моим дедом. Мой дедушка, Казриел Каган, был лучшим портным в Прейли, и Вушкан шил у него. Они были в хороших дружеских отношениях. Вушкан нас впустил и сказал, что у него уже прячутся другие евреи. Это были Гаккер — хозяин ювелирного магазина в Прейли, два брата Осбанда (старшего звали Шмул Лейб, второго — не помню, как) и Файвиш Шафир, мамин двоюродный брат. Дом Вушкана был двухэтажный, сложенный из крупных камней. Первый этаж был нежилой, хозяйственный.
Там были загон для свиней, стойла для лошадей, хранилась техника (косилка, сеялки и прочий сельхозинвентарь), там же было хранилище для картофеля — так называемый «засек», как это называется в Латвии, и примерно треть площади первого этажа была занята под хранение сена и соломы для скота на зиму. Второй этаж был жилым, но я его помню плохо, так как нам туда заходить было запрещено; а выше был чердак, большой и очень грязный. Со второго этажа на чердак вела большая приставная лестница, и, когда летом мы прятались на чердаке, лестницу мы поднимали за собой наверх. Я помню этот первый этаж и чердак, как свои квартиры, в которых мне приходилось жить, потому что там прошли три года моей недетской жизни, хотя по возрасту я был еще ребенком.
Я попытаюсь объяснить, как было устроено наше убежище.
Часть сена убрали от стены, образовав яму в четыре-пять квадратных метров. К этой яме по полу вел лаз. Когда нужно было вылезти, сено из лаза втаскивали в яму, а когда влезали в нее, вход в лаз затыкали сеном изнутри.
Зимой на каменной стене в яме был постоянный слой изморози. Это было наше убежище. Зимой мы прятались в этой яме, а летом на ночь поднимались на чердак.
Итак, мы пришли к Вушкану, и первым его вопросом был: как мы ему заплатим за то, что он нас спрячет? Перед началом расстрелов родители закопали у дедушки на огороде все драгоценности, которые были у нас и у деда. Они объяснили Вушкану место, где это было спрятано, и он в очередную ночь пошел, нашел это место и все выкопал. Таким же образом с ним рассчитались и остальные. Я до сих пор не могу понять, чего в этом человеке было больше — мужества или жадности. Ведь он рисковал своей жизнью! Я думаю, что он был глубоко убежден, что война закончится в течение трех-четырех месяцев и немцы войну проиграют, а он останется при большом богатстве, полученном от всех нас, да еще со славой спасителя. По натуре он был очень тщеславным человеком.
Примерно через месяц в убежище умер ювелир Гаккер. Мужчины вырыли ночью за домом яму и похоронили его.
Первый месяц Вушкан кормил нас, но в один из дней он пришел и объявил, что больше кормить нас не будет, так как не может покупать столько продуктов. Это уже заметили в городке и стали спрашивать, не прячет ли он кого-нибудь.
Буквально через два-три дня после этого разговора он сказал нам, что у него ожидается обыск. Кто-то в городке все-таки донес на него. Об обыске его предупредили (скорее всего, это была его родная сестра, которая работала переводчицей в гестапо, а может быть, еще кто-нибудь). И этой же ночью мы все должны были уйти. Но куда?!
Нам некуда было идти, и мы пошли в синагогу. Она была расположена в центре городка, и это решение выглядело полнейшим безумием. Но кто мог нам помочь и спасти? Единственной надеждой был Бог, и это был Его Дом. Мы забрались ночью на чердак синагоги и там просидели двое суток. Днем в нее заходили, разбирали пол на доски. Нас мог выдать малейший звук или шорох. Но Бог не выдал нас. Через двое суток ночью мы выбрались из синагоги и пошли обратно к Вушкану. Он впустил нас. В доме все было перевернуто верх дном. Обыск действительно состоялся и, если бы мы не ушли, нас бы, конечно, нашли и расстреляли вместе с Вушканом.
Наступала зима, еды не было, одежды тоже. Нам угрожала голодная смерть. Оставался единственный выход — ходить по ночам воровать еду. И это при нашем-то положении — ведь стоило нас кому-то заметить, не только поймать, и это был бы наш конец. Кто жил в довоенной провинциальной Латвии, знает, как устроена латышская деревня — там люди живут хуторами, т. е. отдельными, отдаленными друг от друга участками. Как правило, к жилому дому прилегают отдельно стоящие сараи, кладовые и бани. В этих сараях и кладовых хранятся зимние запасы еды — картофель, овощи, зерно предыдущего урожая и семена для следующего посева. А летом в колодцы на ночь опускают бидоны с молоком, чтобы не скисало. Вот эти сараи мы и посещали по ночам и приносили что-нибудь, когда удавалось найти. Когда взрослые уходили воровать, мы с братом оставались одни, потому что каждый забирал себе то, что смог принести. Что мог один папа принести на четверых? И мама уходила вмести с ним. И никто не знал, вернутся они или нет в очередную ночь. А если они не вернутся, то мы с братом будем обречены. Я представляю себе, с каким сердцем отец и мама уходили в эти страшные ночи, оставляя нас с братом. Много лет спустя, будучи уже взрослым, я понял, сколько мужества было в этих людях! Я преклоняюсь перед ними и их памятью. Я в неоплатном долгу перед ними.
И так тянулись эти бесконечные дни и ночи. Зимой 1943 года в одну из ночей у Вушкана был второй обыск.
Ни он, ни, конечно, мы ничего об этом не знали. Ночью к дому подъехали на подводах. Стали стучать в двери. Спустился Вушкан, открыл двери. Это были местные полицаи — латыши. Сено, в котором была устроена наша яма, протыкали штыками. Один из проколов задел голову отца и порезал ему ухо. На наше счастье разгребать сено они не стали и нас не нашли.
Шло время… Мы отощали и с трудом уже передвигались. Одежда на нас изорвалась, а другую взять было негде. В мешках из-под зерна или картофеля мама вырезала отверстия для головы и рук — это и было нашей одеждой. Нас заедали вши. Три года мы не видели мыла и не купались. Шла уже весна 1944 года. Советские войска были близко от Прейли. Уже бомбили Даугавпилс[35], и над Прейли часто пролетали русские самолеты. Мы не знали, что от свободы нас отделяют считанные месяцы, которые, однако, принесли целое море нового горя и страха.
В ноябре 1943 года на руках у родителей от истощения и голода тихо умирал мой братик Арик. И они ничем не могли ему помочь. Не могли накормить, не могли никого позвать на помощь. Он просил хлеба, а где его было взять? Он был очень добрый, мой Арик. Свою маленькую порцию еды он никогда не доедал до конца, отдавая немножко мне, хотя он всегда был голоден, как и все мы. В память о нем я назвал его именем моего сына.
Как я уже писал выше, у Вушкана в Прейли жила сестра, которая работала переводчицей в гестапо. Боясь бомбежек городка, она перебралась жить к Вушкану на его хутор. Было уже лето, и мы прятались на чердаке. Очевидно, она услышала наши шаги на чердаке или чей-то голос и поняла, что на чердаке кто-то прячется. Ничего не сказав брату, она пошла в комендатуру и выдала нас. Там, в комендатуре, она встретила бывшего нашего соседа по улице Езупа Вайвода, который служил в немецкой армии, и рассказала ему, что у брата на чердаке кто-то прячется. Вайвод взял инициативу в свои руки и потребовал у заместителя коменданта машину и солдат, чтобы арестовать прячущихся на хуторе (сам комендант с частью солдат в это время уехал в близлежащий лес — называлось место Ликсне, это примерно 15–20 километров от Прейли). Все эти подробности мы узнали уже после освобождения.
Итак, мы вдруг увидели с чердака, что к дому подъезжает грузовик. Из него стали выскакивать вооруженные автоматами немецкие солдаты. Часть из них окружили дом, а несколько человек вошли внутрь и, направив в сторону чердака автоматы, потребовали сдаться. Выбора у нас не было, и мы стали спускаться вниз.
В латыше, одетом в черную немецкую форму, мама узнала Вайвода. Когда немцы увидели нас в одетом на нас рубище, еле передвигающихся, они опустили руки с автоматами. Им показали яму, где мы скрывались, и, глядя на все это, двое из них заплакали. Мы стали умолять отпустить нас, и они были готовы это сделать, но Вайвод стал кричать и размахивать пистолетом. Он кричал им, что они отпускают «партизан» и что он будет жаловаться.
Под его давлением нас посадили в грузовик и повезли в город, в комендатуру. Когда нас стали из него высаживать, наверное, все, кто в этот момент оказался поблизости, сбежались смотреть на нас. Конечно, нас узнали. Люди плакали. Нас завели в комендатуру к заместителю коменданта. Мама стала плакать и просить отпустить. Она ему говорила:
— Посмотрите на нас. Какие же мы партизаны? Мы несчастные люди — только потому, что мы евреи. Мама говорила на идише, и немцы ее хорошо понимали.
Заместитель коменданта решил нас отпустить. А Вайвод опять стал угрожать и потребовал посадить нас в машину и отвезти в лес к коменданту. Мама стала умолять его, говоря ему:
— Езуп, мы же выросли с тобой рядом, жили рядом. Отпусти нас. Зачем тебе наши жизни?
В ответ он ударил маму рукояткой пистолета по голове, и она упала. Немцы подняли ее. Заместитель коменданта все-таки побоялся угроз Вайвода, и нас посадили в грузовик. В него сел сам Вайвод, и нас повезли в Ликсненские леса, где находился комендант с командой. Я не уверен точно, но отец после войны говорил мне, что это была полевая жандармерия СС[36]. Кроме коменданта их было еще 13 человек. Вайвод сдал нас под расписку коменданту и уехал. Комендант был сущим фашистским зверем.
Он приказал:
— Евреям-свиньям есть не давать!
Было уже темно, и мы сели под какое-то большое дерево, где посуше. Комендант заставил нас перебраться в низкое место, где хлюпала вода, и там он заставил нас лечь. Потом он сел на мотоцикл и уехал.
Ко мне подошел молоденький солдат. Он принес мне хлеба, перенес меня в более сухое место, подстелил мне свою шинель и очень плакал. Остальные солдаты спустя некоторое время тоже подошли. Принесли всем немного еды и попросили маму рассказать, кто мы и как очутились здесь. Мама рассказывала почти всю ночь. Под утро вернулся комендант и опять громко приказал не кормить нас. Так продолжалось четыре дня. Как только комендант уезжал, нас кормили.
В полдень четвертого дня приехал комендант, собрал солдат в стороне, что-то им говорил минуты две-три и уехал. К нам никто не подходил. Они о чем-то говорили между собой, собравшись в стороне. Так продолжалось часа два. Мы поняли, что это последние часы нашей жизни. Потом они подошли к нам все. Заговорил самый пожилой из них. Он сказал, что им приказано нас расстрелять, так как русские наступают и им нужно сниматься с этого места. Комендант приказал расстрелять нас в лесу через дорогу. Они решили между собой, что если комендант будет присутствовать при расстреле, они исполнят приказ. Они просят прощения у нас и у Бога. Если же он будет ждать их на дороге, они нас отпустят.
Нас подняли и повели в соседний лес. Переходя дорогу, мы увидели на ней коменданта на мотоцикле. Он за нами не пошел. Немцы завели нас подальше в лес, выстрелили несколько раз в воздух, чтобы комендант слышал выстрелы, дали нам немного хлеба и коробочек спичек. Они сказали, чтобы мы спрятались на два дня и что через два дня здесь будут русские.
— Но если вас поймают, — сказали они, — нас расстреляют всех вместе.
И они ушли. Мы спрятались в кустарнике и, дождавшись темноты, пошли в сторону полей, где росла высокая рожь. В ней прятаться было более надежно. В этом ржаном поле мы пролежали сутки. На вторые сутки днем мы услышали с дороги русскую песню «Катюша». Мамин двоюродный брат Шафир пополз в сторону дороги, чтобы убедиться, что действительно русские солдаты уже здесь. Он выполз на дорогу, и его увидели солдаты из проезжающей мимо машины. Они остановились, и Шафир им сказал, что во ржи лежат еще пятеро, в том числе ребенок и женщина. Солдаты прибежали к нам и вынесли меня на руках к дороге. Офицер из этой машины (это был капитан Серебряков, москвич) послал солдата за санитарной машиной, которая вскоре приехала. Нас уложили в нее на носилках и повезли в госпиталь в Прейли. В госпитале нас искупали и одели в солдатское больничное белье. Нас осмотрели врачи. У меня была полная дистрофия. Кормили нас только жидким и понемногу, чтобы мы не умерли от переедания. Так мы потихоньку стали возвращаться к жизни. В госпитале в Прейли мы пробыли почти месяц. Затем госпиталь переехал в Даугавпилс, и нам предложили переехать тоже. Мы согласились.
Была еще одна немаловажная причина уехать из Прейли. Все мы, спасшиеся, были единственными живыми свидетелями. Мы знали, кто из местных жителей участвовал в расстрелах, кто их организовывал и осуществлял. Мы побоялись оставаться в Прейли, понимая, что живые свидетели расстрелыцикам не нужны. В Даугавпилсе нас продолжали лечить в госпитале. Мое лечение продолжалось почти год, пока я не встал на ноги.
Мордух Хаги, студент 4-го курса Ленинградского Технологического Института. 1958 г.
После освобождения Прейли и Даугавпилса органы НКВД[37]вылавливали в лесах бывших пособников фашистов. Маму и отца приглашали на следствие и суды для опознания и свидетельских показаний. Многих из расстрельщиков по свидетельским показаниям родителей, Осбандов и Шафира осудили как военных преступников. Но мы искали Вайвода. Где-то в середине 1948 года кто-то из прейльских земляков сказал маме, что видели Вайвода в одном из лесничеств недалеко от Прейли. Мама обратилась в НКВД с заявлением. Туда поехали и действительно нашли его и арестовали. Был суд. Но мы не знали, как это получилось, что ему дали всего только три года. Прошло много лет. В 1968 году маму пригласили в Ригу в военный трибунал Латвийской ССР[38].
Ей сказали, что выявили пятерых человек, которые участвовали во время войны в расстрелах. Мама приехала, пришла в суд. В одном из этих пятерых она узнала Вайвода. Он жил под другой фамилией. Когда мама его узнала, она потеряла сознание. Придя в себя, она рассказала суду всю нашу трагичную историю. Вайвода приговорили к пятнадцати годам со ссылкой в сибирские лагеря.
Жители Прейли у массовой могилы расстрелянных евреев на еврейском кладбище. Конец 40-х годов
С Владимиром (Владиславом) Вушканом мы общались вплоть до его смерти в 1953 году. Его сестра, выдавшая нас, бежала с немцами в Германию. Вушкан много раз спрашивал родителей, что они сделают, если встретят ее или узнают, где она живет. Родители сказали ему, что искать ее не станут из чувства долга перед ним, но лучше пусть она в их поле зрения не появляется.
В начале моего рассказа, я упомянул, что у Владимира (Владислава) Вушкана был сын Лёва. Когда мы скрывались у Вушкана, Лёве было лет десять-двенадцать. Он каждое лето приезжал из Риги к отцу на каникулы. Он знал, что отец прячет нас. Но никогда никому, даже своей матери, об этом не сказал. После войны многие годы мы общались с ним, помогали ему. Он был очень болен.
И последняя деталь, которую я выше не упомянул. Когда Вайвод с немцами пришли нас забирать, Вушкан работал в поле недалеко от дома. Он увидел машину и что дом окружают. Он спрятался и не появлялся дома, пока не пришли советские войска.
Запись Мордуха Хаги,
Январь 1995 года, США
8 августа 2004 года, в день расстрела евреев в 1941 году, в том числе девушки Шейны Грам[39] — прейльской Анны Франк[40], которая подобно ей вела дневник до самого дня казни, в Прейли был открыт мемориал евреев-жертв нацизма.
Мемориал был открыт при большом стечении жителей города, в присутствии официальных властей Латвийской Республики, послов Израиля, России и Германии.
В тот же день на основании документов и свидетельских показаний очевидца Мордуха Хаги Владиславу Антоновичу Вушкану было посмертно присвоено звание Праведника народов мира[41]. Решение об этом было зачитано послом Государства Израиль в Латвии Гарри Кореном, а грамота Праведника была передана потомкам Владислава Вушкана.
Эта грамота хранится в краеведческом музее в Прейли.
Давид Зильберман, 2010 год