Однообразно тянулось лето 1942 года. Тягостные мысли мучили меня. Неужели Гитлер выиграет войну и красные не отомстят за нас? Я чувствовала себя повзрослевшей за этот год на целые десятилетия.　

В этом месте у речки я довольно долго пробыла, и хоть Батраковы никому не говорили обо мне, в деревне, видимо, дознались. Я начала подумывать, куда бы податься, но судьба неожиданно счастливо обернулась для меня.　

Это произошло в один из теплых летних украинских вечеров. Большое оранжевое солнце клонилось к лесу. Смотрю, вдалеке в поле ковыляет хромой рослый детина. Одет он был в зеленое, издали напоминал полицая. Шел прямо на меня, к моей копне — значит, уже дознались… «Если это немец, лихорадочно пробегали мысли, — бежать нельзя, поздно, будет то же, что с Ривой и ее братиком. Надо оставаться на месте». Я притворилась равнодушной, а у самой сердце так и падает, дыхание перехватило, стою окаменевшая. Высокий здоровый мужчина подошел ко мне совсем близко и грозно уставился. Усы у него большие, пышные, как у Тараса Бульбы[22], наполовину закрывают щеки. Стоит и сверлит меня серыми глазищами. Вижу — он без оружия, и только хотела пуститься бежать, как вдруг его взгляд смягчился, подобрел, и он заговорил, как-то странно заикаясь:　

— Эй ты, ди-ди-дивчина! — лицо его тряслось от напряжения, и он продолжал:　

— Т-ты кто т-такая?　

Я еще не отошла от страха, речь вовсе отнялась, но с усилием выдавила:　

— Я жидыня[23].　

— И откуда ты?　

— Из Павловичей, там всех наших поубивали.　

— Слыхал, слыхал. А хочешь у меня жить?　

Неужели, думаю, хочет заманить меня, надругаться и убить? Нет, глаза у него вроде добрые, хоть и выглядит строгим. Пойду, решила я, мне терять нечего, здесь тоже нельзя оставаться.　

— Хочу, дедушка, очень хочу. Он молча повел меня к себе… (Это был мой будущий спаситель Марко Стадник, будь благословенна память его!)　

— Оксана! Слышь, Оксана! — начал он окликать свою жену уже из сеней, а заикается пуще прежнего; видно, тоже волнуется.　

Я стою и жду, что будет дальше. Из глубины комнаты появилась невысокая полная старушка с добрым лицом и ласковыми глазами.　

— Садись, дочка, садись, поешь, отдохни. По виду вижу, не сладко жилось тебе, вон какая худющая!　

Покормили они меня, уселись рядом, и я им стала рассказывать все, как было: как нас убивали, как я спаслась, скиталась, работала у Жени. Глаза их были полны слез и ужаса.　

— Успокойся, детонька, забудь про то, живи с нами, будешь нам за дочку, своих детей, видишь, нет у нас.　

Я и не мечтала о таком счастье. Не верилось, что в это страшное время еще есть такие сердечные и добрые люди.　

— А ты потом не уйдешь от нас? — с ноткой недоверия спросила Оксана.　

— Что вы, куда мне идти? Я совсем одна.　

Оксана затопила печь, сварила ужин, нагрела для меня чан воды. За долгие месяцы я впервые выкупалась и одела чистую сорочку, которую мне подарила эта славная женщина. Она взглянула на пальцы моих ног и всплеснула руками: они были сплошь покрыты черно-синими гнойниками. Оксана смазала мне ноги гусиным жиром и аккуратно забинтовала чистой тряпочкой каждый палец в отдельности. Причесывая меня, она приговаривала:　

— Ты не бойся моего старика! Даром, что вид у него хмурый и хромает он, и с палкой не расстается. Это он таким пришел с Гражданской войны. Но душа у него добрая, зазря никого не обидит.　

Уложили меня спать на печке. Дядя Марко (так я стала называть моего приемного отца) подошел ко мне и, размахивая палкой в воздухе, словно грозя кому-то, сказал, сильно заикаясь:　

— Ты, ты-ы… никого не бойсь! Ежели кто зайдет и тронет тебя, так я тому вот этой палкой башку расшибу! Пусть только попробует! — И тут он поистине стал страшен. Лицо его скривилось, усы зашевелились, губы нервно задергались. Но мне, конечно, не было страшно.　

— Но запомни, — он нагнулся ко мне, доверительно глядя прямо в глаза, и тихо продолжал, — если кто спросит тебя, так ты скажи, что из киевского детдома прибыла. Скажешь, детдом, мол, разбомбили, ты украинка, блуждала по деревне, мы тебя за дочку и взяли. Только так и говори людям! Поняла? Не то всем нам худо будет.　

Мы зажили дружно. Я старалась во всем быть прилежной: рано вставала, доила корову и выгоняла пастись, ухаживала за огородом, кормила кур — словом, тянула все их нехитрое хозяйство. Я почувствовала, что понравилась им, они с первого же дня искренне ко мне привязались и полюбили как родную дочь. Когда Оксана возвращалась с базара, куда она отправлялась продавать кое-какие продукты, то всякий раз покупала мне гостинец, пусть маленький, но обязательно покупала, а Марко, работая огородником, всегда что-то приносил с поля — то ягоды, то огурец или дыню и, вручая, приговаривал:　

— Ешь, набирайся сил, зимой не будет.　

Я скоро к ним привыкла и искренне полюбила.　

Как-то раз Оксана занемогла и надолго слегла в постель. Я попросилась пойти вместо нее поработать на колхозном поле, ставшем теперь немецким. Бригадир отмерил мне участок и поставил рядом с нашей соседкой Таней. Весь день мы работали почти беспрерывно.　

Вечером, только я вернулась с работы, помылась, поела и улеглась, слышу, стучат в дверь — входит староста.　

— Ну что, Марко! Можно поздравить тебя с дочкой?! — староста хитровато посмотрел на хозяина.　

Мой новый отец складно выложил ему свою историю о киевском детдоме:　

— Не хочу на старости быть один, вот и взял ее, да и Оксане подмога.　

— Ладно, Марко, не рассказывай больше. Я ее знаю, она жидыня, в наших краях уже давно бродит, слыхал про нее. Но что она, дитё, виновато?! Может, ее родные были повинны, что их поубивали. Нехай живет у тебя да бережется людских глаз. Позови ее.　

Я подошла и замерла перед старостой. Он похлопал меня по плечу и с сочувствием сказал:　

— Я знаю, что ты жидыня, меня не бойся. Но как увидишь, что немцы приехали, уходи с глаз долой. Не попадайся им, они живо опознают, у них до этого нюх особый есть.　

Так, немного успокоившись, что местные власти не выдадут, я часто в дальнейшем стала ходить вместо Оксаны на работы.　

Как-то осенью мы молотили в поле. Бригадир поставил меня наверху подавать снопы в барабан[24]. Из-за шума мотора молотилки мы не услыхали, как к нам подкатила машина с карателями-немцами и полицаями. Они соскочили с машины и начали повсюду протыкать штыками скирды.　

— Есть тут жиды, партизаны? — крикнули они, обращаясь к бригадиру, и побежали рыскать вокруг скирд и молотилки.　

Я обомлела от неожиданности, чувствую, что не выдержу этого напряжения — вот-вот упаду в обморок, в глазах потемнело, пошли круги. Не знаю, как долго это длилось, наверное, минут 10–15, но мне казалось, что это никогда не кончится. Все работники присмирели, никто не шелохнулся, не сдвинулся с места, лишь мотор продолжал монотонно реветь. Наконец банда карателей залезла в машину и укатила в село. Бригадир выключил молотилку и громко объявил:　

— Перекур! Слезайте! — и подошел ко мне. А я все стою, как пригвожденная, и с места сдвинуться не могу.　

Бабы подошли ко мне, стали вокруг, а бригадир приветливо, словно от имени всей бригады, обратился ко мне:　

— Не бойся, Женя! Никто из наших тебя не выдаст. Я все время наблюдал за тобой, как будешь вести себя. Молодцом держалась!　

Я заплакала… Только теперь, через много лет, я понимаю, что родилась счастливой, будто незримо хранимая неведомым Ангелом, словно впрямь предсмертная молитва матери меня берегла — смерть щадила и отступала.　

* * *

В один из осенних дней 1943 года полиция объявила через старосту запись добровольцев для отправки на работу в Германию. Несколько дней было спокойно — ждали желающих. Их не нашлось на всю деревню ни одного. Тогда полицаи начали сами искать молодежь — шарить по домам, чердакам, сараям и забирать первых попавшихся.　

Пришли и к нам. Стук в дверь. Оксана и Марко уже заранее подготовили меня к этой встрече, и с приближением карателей я нырнула в скрыню (большой сундук). Поверх меня Оксана аккуратно разложила одежду, а скрыню накрыла скатертью.　

— Где твоя дочка? — закричал на Марко главарь местных полицаев.　

— Погостить отправили в соседнюю деревню к родственникам, отдохнуть на несколько деньков, а то девка от работы совсем замаялась, — начал Марко медленно, спокойно, стараясь меньше заикаться и не выдать своего волнения.　

— Врешь, старый хрыч! — рявкнул полицай и дал знак своим бандитам начать поиски.　

Полицаи облазили весь дом, сарай, чердак, сунулись даже в печку — во все углы. Топот сапог раздавался совсем рядом, возле моей скрыни. В конце концов полицаи убрались ни с чем. Они пригрозили моим старикам на прощание, что если поймают, то расправятся со мной как положено.　

В тот самый день каратели вывезли полную машину молодежи — человек сорок, и отправили всех в Попельню, а оттуда — в Германию. Однако больше таких облав в Вербиевке не было. Люди стали осторожно выходить из своих укрытий и вновь приниматься за нелегкий труд.　

К тому времени у нас отобрали корову, свинью, большую часть зерна и других припасов. Предстояла суровая зима. Нужно было посеять озимые, а лошадей в деревне совсем не осталось — угнали немцы. Мы с дядей Марко решили вспахать поле своими силами. Я впряглась в плуг, а он толкал сзади. Так пахали в селе многие.　

До нашей деревни все чаще стали доходить слухи, что Красная армия приближается и что скоро мы дождемся освобождения. Партизаны осмелели, стали совершать более дерзкие вылазки: устраивали засады и нападали на небольшие группы оккупантов, а где могли, вредили — взрывали транспорт, нарушали связь. В окрестных лесах часто слышался треск пулеметов — шла перестрелка, а по ночам в селе появлялись небольшие группы партизан на подводах. Они собирали продукты и с рассветом исчезали.　

Предчувствуя, что земля уходит из-под их ног, фашисты решили проучить и запугать население. В один из тех дней, поздним вечером, вдруг небо за нашей Вербиевкой ярко вспыхнуло красным заревом — загорелся лес. В первый миг мы даже обрадовались — подумали, что это наступает Красная армия, мол, приближаются ее передовые части. Но лес горел не по-фронтовому тихо, без взрывов бомб и снарядов, без перестрелки и канонады. Стало тревожно на душе. А вскоре прибежали люди со страшной вестью: немцы спалили Соколянку, соседнюю деревню, за помощь, оказанную жителями партизанам. Свидетели рассказывали, что вся Соколянка была оцеплена большим отрядом карателей — никто не избежал страшной смерти: хаты спалили вместе с людьми, погибли все — от мала до велика. В сараях и хлевах бандиты сожгли и скот, не оставили ничего живого, а деревню сровняли с землей.　

Примерно через месяц после этой трагедии мы с Оксаной проходили мимо Соколянки по пути на базар в Павловичи. На том месте, где еще недавно стояла светлая деревушка, теперь одиноко торчали обуглившиеся трубы и валялись груды кирпичей. На выжженных дворах в черном пепле беспорядочно лежали обугленные трупы. Я пыталась опознать место, где стоял дом лесника, но не смогла найти его. В воздухе все еще стоял тошнотворный запах горелого мяса.　

Спалив деревню, фашисты принялись прочесывать лес. Этот налет каратели провели внезапно для партизан. После поджога Соколянки партизаны лишились базы, им негде было укрыться. Это привело к тому, что во время ночного боя погибло много партизан.　

На другой день в нашу Вербиевку стали свозить раненых бойцов. Небольшими группками их прятали по хатам. Весь день партизаны базировались в нашей деревне. Наступил вечер. Никто не ложился спать. Часов в 10–11 вечера вдруг завязалась перестрелка. Оказалось, что полная подвода с партизанами наткнулась вблизи Вербиевки на немецкий патруль, человек 20 вооруженных полицаев. Фашисты понесли немалые потери,　но партизаны, тем не менее, не смогли их одолеть, и их поредевшие группы отступили в лес. Вербиевку обуял страх. Люди опасались, что немцы в отместку сожгут и их село подобно Соколянке.　

Мы втроем, Оксана, дядя Марко и я, были в смятении, не знали, что предпринять. Было за полночь. Смотрим — один немец волочит к нашему дому другого, тяжелораненого. Раздался громкий стук в окно. Я лежу, притаившись на печке, Марко и Оксана на ногах.　

— Откройте немедленно! — заорал оккупант по-немецки и дважды выстрелил в воздух. Марко открыл засов. Ворвались двое вооруженных немцев с пистолетами в руках.　

— Wo sind hier Partisanen? Где партизаны? — И начали орудовать в доме, разбрасывая в беспорядке на пол одеяла, белье, горшки, ломая посуду.　

Увидев меня на печи, фашист приказал слезть, одеться и пойти показать, где партизаны. Я стала плакать, хозяева умоляли отпустить меня. Немец грубо оттолкнул стариков и пригрозил, что, если будем медлить, нас сейчас же расстреляют на месте. Я наскоро оделась, а немцы тем временем втащили в дом своего раненого, который стонал и просил:　

— Trinken! Млеко! Пить!　

— А ну-ка марш вперед! Покажи, где бандиты прячутся! — фашист приставил ко мне сзади пистолет и вытолкнул силой за дверь.　

— Пан! Пан! Послушайте! — кричу я, заливаясь слезами. — Здесь рядом корова есть, ведь вашему раненому нужно молоко, он же просит. Я принесу ему, только пустите!　

Кругом стоял грохот стрельбы, собаки оглушали деревню лаем.　

— Неси, но быстрей! — крикнул мой страж, не опуская, однако, наведенного пистолета.　

Я побежала к дому соседки, немцы за мной, стучу в окно:　

— Таня! Таня, послушайте, у нас раненый немец, дайте ему крынку молока!　

Приоткрылась дверь, и тут немцы увидели мужа Тани, а рядом с ним сына, совсем еще мальчика. Второй фашист зверем бросился внутрь.　

— Das ist ein Partisan! — Вот партизан! — и начал выгонять Таниного мужа на улицу. Таня дрожащими руками налила мне кувшин молока. Я пыталась выйти из дома.　

— Zurück! — Назад! — взревел охранник и загородил собой дверь.　

— Lass Sie weg! — Пусти ее! — крикнул второй.　

Я выбежала из дому, прыгнула в канаву, бросила с размаху кувшин с молоком: «Вот тебе, гад, млеко!» — и ползком пустилась вдоль канавы к лесу. Притаилась в кустах и так в страхе просидела у опушки до утра. Мне было боязно возвращаться в село, грызла себя, что, не подумав, погубила невинную семью соседки. Наверное, их всех расстреляли. Но когда рассвело, я увидела прячущихся то тут, то там за деревьями жителей Вербиевки. Скоро я нашла Оксану, Марко и Таню. У меня отлегло от души. Таня рассказала, что после моего ухода немец вывел ее мужа на большак, центральную асфальтовую дорогу. Стояла непроглядная тьма. Немец выстрелил в него, тот упал, притворившись убитым. Фашист ушел, не поглядев на «убитого». Когда стихло, Танин муж с трудом приплелся домой, перебинтовал раненую руку и тоже скрылся в лесу.　

Оксана бросилась ко мне, целуя и плача от радости, — она уже считала меня погибшей. В лесу собралось много народа, почти все жители Вербиевки. Они рассказали, что как только стало известно, что партизаны убили возле села много немцев, напуганные сельчане, в спешке захватив кое-что из еды и одежды, бежали в лес. Когда нагрянули каратели, деревня была словно вымершая: безлюдные дома были на замках, бродил беспризорный голодный скот, выли собаки. Немцы с полицаями проехались по селу — убивать было некого. Сжигать Вербиевку они, однако, не стали, зато разграбили несколько домов, набили полные машины живностью — свиньями, курами, утками — и уехали.　

В лесу мы пробыли еще сутки. В деревне стало тихо. Некоторые смельчаки вернулись в дома, на следующий день за ними последовали остальные. Люди снова принялись за работу, но по ночам не раздевались, готовые в любое время снова скрыться в лесу. Однако каратели больше не появлялись.　

Вместе с тем все предвещало близкое освобождение: и приготовления фашистов к эвакуации и пролетающие со стороны Днепра советские самолеты, и сводки Совинформбюро[25] о приближении фронта. Каждый прорыв Красной армии, любое ее наступление молниеносно становилось известным всему селу, притаившемуся в нетерпеливом ожидании освобождения. И вот долгожданный день пришел. Это было в первых числах января 1944 года.　

С вечера из лесу приехало пять саней с власовцами[26]. По примеру немецких карателей они начали избивать прохожих, грабить, стрелять. Люди попрятались по ямам, погребам, некоторые пустились наутек в лес. Я, Оксана и Марко спустились в специально вырытую во дворе землянку. Обычно мы там держали кроликов. Сквозь прутья замаскированной решетки мы могли наблюдать из землянки за тем, что творится снаружи.　

Вволю награбив, власовцы двинулись в сторону Попельни. Стало совсем тихо. Так в безмолвном напряженном ожидании прошло часа два. Вдруг издалека, все более усиливаясь, стали доноситься звуки музыки — играл духовой оркестр.　

— Взбесились гады, не к добру это, что-то затеяли, хотят нас выманить отсюда, — ворчал Марко, приставив ухо в сторону решетки и расталкивая нас. Он пытался что-то увидеть во дворе.　

— Это же русские песни, слышите! — еле сдерживая радость, чтобы не крикнуть, прошептала я.　

— Молчи, доню, не открывай! — сердито прервала Оксана. Я пыталась разглядеть сквозь решетку солдат во дворе.　

Слышалась громкая русская речь. Неужели пришла Красная армия?! Но почему у них не петлицы и ромбики, какие я привыкла видеть у красноармейцев до войны, а погоны? Закралось сомнение. Некоторые солдаты были в белых маскировочных халатах, какие обычно носят немцы. Нет, здесь что-то не то. А солдаты тем временем, я это услышала совершенно отчетливо, заговорили между собой:　

— Где все население? Неужто всех перебили?　

Услышав это, я вскочила точно коза и раскричалась во весь голос, что было силы:　

— Выходите! Это же наши! Понимаете? Наши, красные пришли! — и пулей выскочила наверх.　

— Дура, всех нас сгубила! — крикнула Оксана мне вслед.　

— Выходите, не бойтесь, свои пришли! — разноголосо закричали обрадованные солдаты, как только я высунулась из подземелья. Оксану это, однако, не убедило. Она подняла высоко вверх руки и пошла сдаваться.　

На душе было радостно, и все во дворе разразились громким хохотом, увидев моих старичков, сдающихся в плен. Это пришла передовая часть Красной Армии. Мы были освобождены.　

Началась новая страница моей жизни.　

* * *

В нашем доме на неделю расположился штаб: командир-полковник со своим связистом и секретарем. Они были очень голодные, измученные, заросшие и немытые. Мы с Оксаной приготовили им помыться, накормили и помогли устроиться на отдых. На другой день Оксана подошла к полковнику, догадавшись, что он еврей, и, доверительно указав на меня, рассказала, что они прятали меня, еврейскую сироту, единственную спасшуюся после кровавой расправы в Павловичах. Полковник был растроган, обрадовался и обнял Оксану, поблагодарил за подвиг и подозвал меня, усадил рядом, погладил по волосам и попросил рассказать все по порядку, как было. В своем блокноте он записал мое имя, даты, названия мест, имена убийц и их пособников — все, что я запомнила.　

— Они заплатят за всех! — поклялся он и, в свою очередь, рассказал нам, что в Виннице погибли все его родные и близкие — родители, братья, сестры, друзья.　

На следующий день я рассказала командиру о той женщине в Павловичах, которой моя мама доверила на хранение вещи. Он гневно возмутился и немедленно вызвал группу солдат, приказав им сейчас же запрячь сани:　

— Даю тебе шесть орлов-сибиряков, — сказал он мне по-военному твердо, — поезжайте к этой фашистке. Но помните! — подчеркнул он строго, обращаясь к вытянутым в струнку солдатам, — действовать по всем правилам, по нашим законам, без лишнего! Поняли?!　

— Есть, так точно! — отрезали они, и мы поехали…　

— Ой, доченька! Как ты осталась в живых! — бросилась она меня целовать, едва только разглядела мою компанию. В ее быстрых глазах застыл животный страх. Один из солдат вышел вперед и грубо оттолкнул ее прикладом:

— Нет у тебя дочки, фашистская гадина! Хотела ее немцам продать, а теперь кричишь — дочка! Отдай ее вещи!　

— Берите, ради Бога, берите! — начала она юлить и раскрыла настежь обе створки набитого вещами шкафа.　

— Я сама ей собиралась принести, да не знала куда…　

Солдаты-сибиряки, в жизни, наверное, добрые, простодушные парни, стояли тогда со злыми, горящими от гнева глазами, готовые ее пристрелить, слушая поток ее лицемерных причитаний.　

Я взяла мамин платок и шубу.　

— Может, вам еще что дать? — елейно спросила она. Я отрицательно покачала головой.　

— Сейчас мы у тебя возьмем свое, а пачкать руки из-за тебя, паскуда, фашистская холуйка, не станем, — с негодованием ответил за меня солдат.　

* * *

В течение последующих нескольких дней в окрестностях Вербиевки выловили большую группу немцев. Пленных привели в деревню. Полковник пошел их принимать и взял меня с собой.　

Немецкие солдаты плакали громко, навзрыд, просили пощады, клялись в невиновности. Они, видимо, думали, что их будут расстреливать с приходом командира. Полковник же прошелся по рядам и подвел меня к одному из пленных. Тот ужасно вопил, трясся и умолял:　

— Ich habe Mutter, Kinder… — У меня мать, дети… — и заливался слезами. Трудно в нем было узнать бывшего спесивого покорителя мира.　

— А ты знаешь, бандит, кто эта девушка?! — грозно закричал командир на немца. Пленный поднял испуганные глаза и замолчал.　

— Что, не знаешь, гад?! Посмотри на нее. Она Jude! Уж ты эти глаза хорошо знаешь, мерзавец! У нее тоже были Mutter, Fater, Schwester, Bruder — мать отец, сестры, братья, и ты их всех убил, подлец! Всех вас перестрелять до единого, и то не искупите даже доли своих преступлений и злодеяний. А тебе, небось, жалко его? — повернулся он ко мне. Лицо его было красным от негодования.　

— Да, жалко, — тихо ответила я и не соврала…　

— А он твоих убивал, ему не было жалко! — снова вспылил полковник.　

— А моих живьем сожгли в Воронеже, он тоже не жалел! — выкрикнул стоящий рядом один их наших солдат.　

— И моих в деревне, и моих… — со всех сторон сыпались наперебой обвинения и проклятия оккупантам.　

Командиру-полковнику принесли какую-то папку с бумагами, он бегло пролистал их и сунул в сумку.　

— А теперь всех их еще раз проверить, обыскать и отправить в район, там разберутся! — скомандовал он. — А ты, Женя, иди домой, я приеду поздно.