После убийства евреев в Павловичах, кроме меня и Ривы с братиком Лёвиком, уцелела еще одна еврейская пара — муж с женой. Его, помню, звали Шмуликом. Они первое время скрывались в Вербиевке, затем перебрались к партизанам. В день убийства они находились в Вербиевке — добывали продукты, а их дети, оставленные дома, попали в облаву и были расстреляны вместе со всеми остальными евреями. Позднее, когда фашисты сожгли Соколянку и напали на партизан, в бою погибла жена Шмулика. Ее тяжело ранили и в лесу она скончалась.　

В Новограде-Волынске спасся всего лишь один еврей — мой брат Ицик Киликиевский.　

Он был хорошим портным, поэтому вместе с группой евреев различных специальностей был заключен в лагерь для обслуживания немцев. Своими глазами он видел, как всю его семью погнали в огромной толпе евреев на казнь. Он стоял за колючей изгородью и в отчаянии рыдал. Вскоре фашисты из оставшихся евреев отобрали совсем небольшую группу — моего брата, одного сапожника и еще нескольких специалистов-ремесленников, а остальных расстреляли.　

Перед отступлением немцы запланировали уничтожить и эту горстку евреев. Партизан-разведчик, который сумел войти в доверие к немцам под видом полицая — охранника лагеря, предупредил брата о готовящейся расправе над их группой и велел немедленно бежать. Брат тотчас надел на себя эсэсовскую форму, только что пошитую им для какого-то важного гитлеровца, и в таком виде вышел за пределы лагеря. Он благополучно добрался до леса, встретил в отряде знакомых и отважно сражался у партизан вплоть до освобождения. Остальных предупредить не удалось — в тот день их увели на работы вне лагеря, и все были расстреляны.

Ицик Киликиевский. 1968 г.

Через несколько месяцев после освобождения наших мест из эвакуации вернулась моя старшая сестра, и мы, трое оставшихся в живых из всей семьи, решили жить вместе в Новограде-Волынске.　

С грустью я рассталась с моими спасителями — Оксаной и дядей Марко Стадником. После войны мы часто бывали друг у друга в гостях.　

Ныне их уже нет в живых, царство им небесное!　

Каждый год я приезжаю осенью в Павловичи на кейверовес[27]. Собираются туда, к яме, десятки людей. Здесь покоится прах наших матерей, отцов, детей, родных. Люди собираются перед черным гранитным памятником и плачут. Память замученных освящена древней традицией поминовения — молитвой Кадиш, и мы ее соблюдаем из года в год.　

Суров и строг ритуал кейверовес. Вперед к памятнику выходит старик, наш раввин. Знаком руки он просит тишины и внимания. Люди становятся тесно полукругом, все смолкают. В мертвой тишине начинает звучать возвышенная заупокойная молитва. Слышатся отдельные рыдания — это плачут женщины, мужчины плачут неслышно, лишь видно, как по их лицам текут слезы. Звуки поминальной молитвы проникают в самое сердце, и в мыслях все присутствующие переносятся через десятилетия назад к тому кровавому дню.　

После поминальной молитвы следует короткая пауза, затем с той же равномерной мелодией молитвы начинают зачитывать имена погибших — записали всех, чьи имена знали.　

Вот длинный перечень имен доходит до нашей семьи. Светлой памятью упоминаются моя мать и сестра, произносится и мое имя, словно я тоже лежу здесь, в яме, со всеми расстрелянными. Список окончен. Наступает гробовая тишина, после чего раввин объявляет о моем спасении, как о чуде судьбы.　

— Волею Бога, — говорит он, — девушка осталась в живых, чтобы рассказать нам, оставшимся в живых сынам и дочерям　нашего народа, страшную правду о том, что здесь произошло, чтобы никто на земле этого не забыл…　

Кейверовес в Павловичах на месте расстрела. Женя Гуральник рассказывает собравшимся о трагедии. 1970 г.　

Меня обступают плотной стеной, и с болью в сердце я начинаю рассказывать с самого начала все, как было. Перед глазами вновь всплывает кровавая картина, словно это произошло только вчера. А рядом тот же лес, и та же степь, и польское кладбище, и та же речка. Лишь на месте кустарников кое-где вытянулись раскидистые деревья и на невысоком холме над ямой появилась мрачная надгробная плита, усыпанная яркими живыми цветами.　

Меня засыпают вопросами. Каждый просит рассказать о последних минутах своего близкого. И снова, как во сне, я восстанавливаю страшную правду:　

— Вашу мать пристрелили в яме, а вашего брата — наверху, а вашего…　

Безмерна трагедия свершившегося!　

Помните и никогда не забывайте!　

Рига, 1964 год