Организация вооруженного Сопротивления немецко-фашистским оккупантам стала создаваться в Рижском гетто вскоре после так называемых «акций» — массовых истреблений евреев из гетто в конце 1941 года. В этих акциях погибли и мои родные.
Я был в дружбе или близко знаком со многими руководителями этой организации, и неудивительно, что я примкнул к ней уже на ранней стадии ее создания — в начале 1942 года.
Главными руководителями организации были: Овсей Окунь, Мендель Вульфович и Макс Либерман. Организация, как сугубо подпольная, составлялась из отдельных малых групп, в составе пяти-семи человек каждая. Во главе каждой группы стоял руководитель, который имел связь с руководством всей организации. Группа, в которую я входил, насчитывала 12 человек и считалась самой крупной. Во главе нашей группы стоял мой кузен Иосиф Глезер. Кроме него и меня в нашу группу еще входили: мой младший брат Яков Глезер, Лейзер Минкин, Борис Кассель, Шая Гринштейн, Моисей Гейман, Рувин Друк, Миша Штернин, братья Фоля и Элья Фель и Гозиас. Из этой группы после победы над гитлеровской Германией кроме меня в живых остались Иосиф Глезер, Минкин и Гейман. Все остальные погибли от рук фашистов.
В то время, в начале 1942 года, основной задачей организации было приобретение любыми способами как можно больше боевого оружия, приведение его в состояние полной пригодности, научиться им пользоваться и надежно его прятать. Этой задаче каждый член организации содействовал по мере своих возможностей. Я лично в основном помогал в доставке оружия в гетто. В то время я работал в городе в немецкой военной организации "Heeres-Verpflegungs-Magazin", или сокращенно HVM — «Ха-Фау-Эм» (служба обеспечения), в качестве грузчика при грузовой машине, шофером которой был немец родом из Австрии, некий Ганс Шик. Этот немец был лет 45, невысокого роста, толстый и добродушный, во многом напоминал известного литературного героя — солдата Швейка. По своим убеждениям Ганс был близок к коммунистам и, как рассказывал, состоял в догитлеровской Австрии членом рабочего союза «Шуцбунд» («Объединение защиты»)[150].
Шик много помогал нам, евреям, работавшим в HVM. После работы он отвозил нас на своей машине назад в гетто. Однажды он привез в гетто целый ящик с консервами и раздал их особенно нуждающимся евреям, привезенным из Германии. Ящик с консервами он просто взял, точнее, стащил со склада. Ганс вообще не считал грехом обкрадывать гитлеровскую Германию.
На складах HVM было много разного дефицитного в военное время добра: спирта, сигарет, мыла и пр. Ганс систематически воровал и продавал эти товары местным латышам. Неудивительно, что вскоре он очень разбогател. С Гансом Шиком я близко подружился, и он мне не только рассказывал о своем прошлом и умонастроениях, но и делился своими тайными помыслами о будущем. Он носился с мыслью бежать со мной на машине через линию фронта в Советский Союз и даже вынашивал фантастический план улететь втроем — со мной и своим товарищем-летчиком на военном самолете в Швецию. Денег у Ганса было предостаточно для любой авантюры. Планы Ганса были заманчивыми, но в то время они мне казались нереальными грезами. А пока я старался использовать свою дружбу с Гансом для реализации менее фантастических, земных, но не менее рискованных заданий нашей организации Сопротивления.
Наша организация снабжалась оружием в основном из складов и мастерских трофейного оружия немецкой организации "Heeres-Beute" («Армейские трофеи»)[151], которая располагалась на улице Торня, около Пороховой башни. В этих мастерских и складах работали советские военнопленные и евреи из гетто. Группа евреев, работавшая там, так и называлась — «группа "Pulverturm"», или группа «Пороховая башня».
Моня Глезер
Однажды организация Сопротивления поручила мне доставить с помощью Ганса партию оружия, заготовленную группой "Pulverturm". Оружие было спрятано в поленьях дров. С этой целью крупные поленья были расколоты пополам и в них были выдолблены пустоты, внутрь которых закладывались пистолеты, а затем эти половины вновь скреплялись. Однажды, возвращаясь с Гансом в гетто, я попросил его завернуть на "Pulverturm", чтобы забрать «дрова», которые мои товарищи заготовили для меня. Теперь, мол, зима, и дрова в гетто очень нужны. Моя просьба вызвала у него недоумение. Разве на нашей собственной базе HVM мало дров? Зачем из-за каких-то поленьев ехать к чужим? Все же я уговорил Ганса. Товарищи из группы "Pulverturm" быстро нагрузили «дрова» в машину и Ганс нас доставил благополучно в гетто, даже невзирая на окрики латышской охраны у ворот. Он заехал в самый центр гетто, где мы с товарищами быстро разгрузили «дрова» и унесли по домам, а оттуда — в надежное место.
Мне часто приходилось ездить с Гансом на разные рижские фабрики и заводы за продовольствием для складов HVM. Организация Сопротивления поручила мне распространить на этих предприятиях заготовленные ею прокламации. Эти прокламации, напечатанные на пишущей машинке на латышском языке, имели, насколько помню, следующее содержание:
«Братья, латыши! Немецкие оккупанты превратили наше дорогое Отечество, нашу Латвию в международное кладбище убиваемых ими евреев. Десятки тысяч невинных евреев из разных стран Европы привозятся в Латвию и зверски уничтожаются. В этой позорной работе немцам помогают наши латышские выродки — латышские фашисты. Мрачная тень несмываемого позора перед цивилизованным миром ложится на нашу Латвию», — и так далее, в том же духе. Заканчивалась прокламация словами: «Проклятие и смерть фашистским оккупантам! Национальная латышская лига»[152].
И вот однажды, при очередной поездке на консервную фабрику «Кайя»[153], я зашел в рабочую уборную и оставил там пачку прокламаций. То же самое я проделал на другой день на шоколадной фабрике «Лайма»[154]. Там эти прокламации я положил на конвейерную ленту для тары. На консервной фабрике «Геггингер»[155] я бросил прокламации в пустые бочки. Кстати, в конце 1944 года, вскоре после освобождения Риги, я случайно узнал, что брошенные мною прокламации действительно попали в руки рабочих.
Проходили летние месяцы 1942 года. В положении гетто наступило временное затишье. Как будто улеглись волны массовых уничтожений и репрессий. Евреи осмелели. Связи евреев, работавших в городе, с неевреями расширялись, углублялись. Непрерывно приобреталось и завозилось в гетто оружие. Руководству организации Сопротивления удалось наладить связи с советскими офицерами, бежавшими из лагеря военнопленных, которые в то время работали нелегально в городе. Они тоже стремились к фронту, к партизанам. Правда, о каких-либо действиях партизан вблизи Риги или даже в пределах Латвии не было слышно, но было известно, что партизанские отряды действуют в районе Пскова — Порхова. Возник план направить в этот район совместную группу из евреев гетто и военнопленных. И вот, ранним утром 26 октября 1942 года первая группа евреев Рижского гетто в количестве 10 человек, членов организации Сопротивления, хорошо вооруженных, тайно покинула гетто. Вместе с ними в немецкой грузовой машине находились трое русских военнопленных-офицеров, латыш-водитель направил машину в сторону Пскова. Но из-за предательства, видимо со стороны шофера, группа была перехвачена гестаповцами недалеко от Риги. Они оказали ожесточенное вооруженное сопротивление. В результате боя были убиты восемь евреев. Один еврей, Эльяшевич, был тяжело ранен и захвачен гестаповцами. Другому, Данеману, удалось бежать и тайно вернуться в гетто, Данеман сообщил, что во время перестрелки были убиты шесть эсэсовцев[156].
В отмщение и для устрашения за дерзкую попытку побега евреев к партизанам, за оказанное сопротивление гестаповцы устроили 31 октября 1942 года очередную «акцию» — были расстреляны более двухсот латвийских евреев, в том числе вся так называемая "Ordnungsdienst" (еврейская служба охраны гетто — 40 человек)[157] — за то, что они оказали активное содействие бежавшей группе.
Эти события вызвали большую тревогу и смятение в рядах организации Сопротивления. Активная деятельность ее на время прекратилась. Совет организации решил перевезти все оружие, которое до этого хранилось отдельными частями в разных местах гетто, в одно место по улице Лиела Кална, 68, где в небольшом деревянном домике жил руководитель организации Овсей Окунь, а в подвале было устроено хорошо замаскированное укрытие. По распоряжению Окуня я лично перенес в это место все оружие нашей группы и передал его активисту организации Борухману.
Скоро напряженность положения в гетто ослабла. Жизнь как будто опять вошла в прежнюю колею. Но зато на фронте произошел резкий перелом в пользу Советского Союза. Великая победа Красной армии под Сталинградом сильно подняла дух и настроение евреев в гетто. Организация Сопротивления активизировала свою деятельность. Снова стало доставляться оружие в гетто, разрастались новые группы Сопротивления. Но очередные попытки наладить связь с партизанами оказались тщетными.
Прошла зима 1942–1943 годов. Положение в гетто и в организации Сопротивления стало неопределенным. Меня такое состояние неопределенного выжидания сильно тяготило. Я не хотел больше оставаться в пассивной роли обреченного раба. Я был молод и во мне горела жажда мести врагу, и жажда жизни на свободе. Я представлял, какой нелегкий путь ведет к этому: надо уйти из гетто и пробиваться к линии фронта или к району, где действуют партизаны.
Я слышал в гетто о действиях партизан в районе Пскова — Порхова. Но как пробраться туда? Это казалось совершенно невозможным делом для евреев в гетто. Разве что чудо или необыкновенный случай.
И такой случай, действительно, ко мне пришел и даже очень скоро. Это было 18 апреля 1943 года. В тот день в гетто проводилась вербовка еврейских рабочих для торфяных работ в Слоке, Олайне и других местах. В связи с этим утром того дня рабочие группы не были отправлены в обычное время на работы в город, а были задержаны в гетто и построены рядами по улице Ликснас. Из каждой группы отбиралось некоторое количество людей для отправки на торфяные работы. Отбор производил оберштурмфюрер Шервиц, руководитель рабочей группы «Лента», в присутствии еврейских бригадиров рабочих групп. Когда Шервиц подошел к нашей группе HVM, он сказал бригадиру этой группы Иосифу Глезеру:
— Du such allein aus Männer aus deiner Einheit (Ты выбирай сам людей из своей группы).
Будучи в родстве со мной и моим братом Яковом, Иосифу Глезеру было неудобно перед другими евреями не отобрать ни одного из нас, Глезеров, на торфяные работы, а так как я уже раньше был на торфяных работах в августе 1941 года, то он отобрал моего брата. Ему было всего 16 лет, и после недавно перенесенной болезни Яков был очень слаб. Я заявил, что поеду на торфяные работы вместо брата.
Скоро все рабочие группы ушли на обычные работы в город, а люди, отобранные для торфяных работ, были оставлены в гетто для подготовки к отъезду, который был назначен на следующий день. Я собрал свои вещи в пакет. Вечером того же дня я направился к товарищам попрощаться. Во время прощальной беседы явился наш общий знакомый М. Кассель, работавший при «Арбайтсамте» (бюро труда), и заявил, что ему поручено немедленно отыскать одного еврея для отправки в город Порхов в качестве переводчика. Сам Кассель считал, что это обман со стороны немцев. Никаких еврейских переводчиков немцам никогда не было нужно. Они, видимо, отправят человека куда-нибудь для захоронения своих очередных жертв. С таких работ никто живым не возвращался. Что делать? Кассель был в отчаянии. А я понял, что для меня наступил решающий момент — подвернулся редкий случай осуществить свое долгожданное желание — приблизиться к фронту, к партизанам. Правда, поездка связана с громадным риском, но без риска нет и надежды на спасение. И я безоговорочно решился поехать в Порхов. Мой кузен Иосиф Глезер старался отговорить меня, но я был непоколебим:
— Свою судьбу я решаю сам, — заявил я ему.
И меня назначили в поездку. В тот же день, поздно вечером, на конной повозке в сопровождении латышского шуцмана я выехал из гетто. Кроме друзей и знакомых меня провожала масса народа. И не удивительно: поездка одного еврея, да еще в Порхов была необычным явлением для гетто. Иосиф Глезер, целуясь со мной на прощание, сказал:
— Горячий привет нашим!
И я понял: «нашим» — это значит советским товарищам. Я почувствовал, что и он разделяет мои надежды.
Меня привезли в отделение гестапо по улице Реймерса. На ночь меня заключили в подвальную камеру. Кроме меня там было трое латышей. Их, видимо, привели в камеру с очередной пытки незадолго до моего приезда. Их лица были ужасно окровавлены и изуродованы. Измученные и обессиленные, они только стонали. Поговорить с ними было невозможно. Под впечатлением этого ужасного зрелища пропала вся моя прежняя храбрость, и я горько сожалел о своем поступке, но шаг был сделан, и путь назад в гетто был отрезан.
В 6 часов утра открылась дверь камеры, появился какой-то штурмшарфюрер и спросил:
— Ist der Jude für Porchov da? (Здесь ли еврей на Порхов?)
Я отозвался. Меня повели во двор. Там я увидел еще одного незнакомого еврея, невысокого роста, лет пятидесяти. Во дворе стояла грузовая машина, на которую была погружена передвижная радиостанция. В машине сидели двое власовцев. Штурмшарфюрер еще раз крикнул:
— Sofort die Sterne ab! (Немедленно снять звезды!)
И мы вдвоем сорвали пришитые к нашей одежде шестиконечные желтые звезды. По приказу мы сели в машину. Шофером машины был латыш, служивший в SD (Sicherheitdienst) — (СД, или служба безопасности) в чине ротенфюрера, а по фамилии, как [я] позже узнал, Езукевич. Как только машина тронулась, один из власовцев, провожавших нас, весело предупредил:
— Ну, что, жидки, думаете к партизанам? Ничего не выйдет, при первой же попытке вас отправят на тот свет.
Я с наивным видом ответил:
— Что вы? У меня в Риге осталась жена. Зачем мне бежать? (В действительности я еще не был женат.)
К 6 часам вечера мы уже были в Пскове. Переночевали прямо в машине, а наутро немцы снарядили колонну грузовых машин, 12 единиц, в которые уселись вооруженные немецкие солдаты. Эта колонна машин, в том числе и наша, под охраной бронетранспортера двинулась через город Остров к Порхову. Было ясно, что немцы боялись нападения партизан. По дороге я видел разбитые немецкие автомашины и валявшиеся трупы немецких солдат. Я с деланной наивностью спросил сопровождавшего нас власовца:
— Это что — убитые в начале войны?
Тот с презрительной усмешкой ответил:
— Ты, что, разыгрываешь идиота или действительно идиот? Не видишь, что ли, что партизаны недавно здесь немцам перцу дали?
По прибытии в Порхов нас, обоих евреев, поселили в хате на окраине города, по Бельскому тракту. Там уже находились несколько евреев, ранее привезенных из Риги. Хату охранял один власовец. Как оказалось, мы, евреи, были предусмотрены как подсобные рабочие на строительстве здания штаба гестапо в Порхове. Руководитель этих работ, немецкий обершарфюрер Бакес сразу заявил нам:
— Не стройте себе иллюзий. Из рук СД еще никто не убежал.
Мы должны были разбивать щебень, готовить бетон, подносить материалы на стройку и т. п. Я лично стал водоносом. Непосредственно здание строили советские военнопленные и заключенные. На первых порах нас, евреев, провожал на работу и назад немецкий солдат из СД, но спустя некоторое время мы могли возвращаться без проводника, а еще позднее ходили вообще без всякого надзора. Немцы, видимо, действительно были уверены, что никто из нас не убежит. Такая свобода передвижения в непосредственной близости от партизан обещала неплохие перспективы. В моем уме уже постоянно мерещились заманчивые планы побега. Среди латышских добровольцев, служивших в СД, были некоторые неплохие парни. Уроженец Риги, я иногда вел с ними беседы о Латвии на латышском языке. Когда я узнал, что несколько парней собираются ехать в Ригу, я попросил одного из них взять с собой письмо от меня и передать группе евреев, работавших в Риге на фабрике «Лента». Тот согласился. Позже подтвердилось, что мое письмо, написанное специально на латышском языке, действительно попало по назначению. Своим письмом я, прежде всего, хотел сообщить евреям Рижского гетто, что я жив и нахожусь в Порхове. Кроме того, я знал, что немцы планировали привезти в Порхов значительную группу евреев из Рижского гетто. Я хорошо знал страх, который в гетто евреи питали к поездке в Порхов и хотел этим письмом рассеять их опасения. Я убедился в возможности бегства, пусть с риском, к партизанам, но я хотел вовлечь в это дело побольше своих товарищей. Чтобы увлечь их на поездку, в письме я умышленно представил свое положение в Порхове в хорошем свете. И скоро в Порхов действительно привезли небольшую группу евреев из Рижского гетто, человек пять-шесть, а несколько позже — другую группу, 18–20 человек. Первая группа состояла исключительно из ремесленников и ее поселили в той же хате на Бельском тракте, где находился я сам. Вторую группу отправили в концлагерь, который фашисты устроили в колхозе «Заполянье», в семи километрах от Порхова. По имени этого колхоза и сам концлагерь стали называть «Заполянье»[158]. В этом лагере были заключены местные жители, в основном уличенные или подозреваемые в пособничестве партизанам, а также члены их семей, в том числе и несовершеннолетние. Большинство заключенных по существу были обречены на уничтожение, но временно они, так же как и мы, евреи, использовались немцами как дармовая рабочая сила в бывшем колхозе, который служил теперь подсобным хозяйством для начальства СД Порхова и «Заполянья».
Часть заключенных из этого лагеря приводили в Порхов на строительство здания гестапо. Там мы, евреи, с ними встречались. Среди советских военнопленных мне приглянулся русский паренек, лет 16, блондин, среднего роста, звали его Геннадий или просто Генька. Геннадий Емельянов был простым добрым парнем и внушал мне доверие, я с ним скоро подружился, и мы стали откровенны в разговорах. Говорили мы и о возможности побега. И вот однажды Геннадий мне предложил, чтобы в случае побега я направился в деревню Речица, примерно в полтора-два километра от Порхова. Там проживали его родители и сестра. Вина Геннадия перед немцами была не особенно велика, и он надеялся, что его скоро освободят. И тогда, он сказал, что сможет лично помочь мне добраться до партизан. Но и без него сестра и родители мне помогут. Геннадий описал мне окрестность, вид и подход к избе, и дал мне пароль к сестре.
Но, несмотря на доверие, которое я питал к Геннадию, я все же решил проверить правдивость его слов.
Однажды я с шофером грузовой машины ехал за гравием. Мы проезжали мимо деревни Речица. На обратном пути я попросил шофера, латышского парня по фамилии Пуданс, служившего в СД, разрешить мне зайти в деревню Речицу обменять на продукты мою лишнюю пару брюк. Шофер спросил с подозрением:
— Vai tu neaizbēgsi? (Не убежишь?)
Я, будто удивленный его вопросом, ответил:
— Ко tu? Man tas pat pratā nenāk. (Что ты? Мне это и в голову не приходит.)
Шофер разрешил мне пойти, а сам остался в машине на дороге ждать меня. По указанным Геннадием ориентирам я скоро нашел избу Емельяновых и зашел к ним. В хате была молодая женщина лет 22, миловидная блондинка с добрыми глазами. Я понял, что это и есть сестра Геннадия. Я сказал ей, что бежал с колхоза «Заполянье», и спросил, можно ли видеть ветеринарного врача Катю, — такой пароль Геннадий дал мне для сестры. Женщина улыбнулась и сказала, что это она. Тогда я признался ей, что еще не сбежал, но хотел проверить правдивость слов Геннадия. Она одобрила мою осторожность. Катя позвала из другой комнаты свою мать и познакомила нас. Я передал женщинам привет от Геннадия и рассказал о себе. Женщины были растроганы до слез. Они обещали помочь мне спастись. Меня они накормили и дали с собой продукты — для меня и Геннадия. Пакет с брюками я умышленно оставил. Это должно было оправдать меня в глазах шофера. Я узнал также, что муж Кати пропал без вести на фронте и она осталась с годовалым ребенком. Катя мне еще сообщила, что в случае побега она намерена направить меня в деревню Козеногово, которая находилась примерно в 35 километрах от Порхова и служила перевалочным пунктом на пути к партизанам. Я стал готовиться. Прежде всего, я должен был найти достоверные сведения про эту деревню Козеногово.
Мне иногда приходилось работать на уборке помещений штаба гестапо. В одной комнате на стене висела топографическая карта района Порхова. Когда представилась возможность и никого в комнате не было, я внимательно осмотрел эту карту и действительно нашел на ней деревню Козеногово. Она была помечена красным флажком, а кругом были вколоты зеленые флажки. Это означало, что деревня считается партизанской, но она окружена немцами. Так подтвердилась для меня правдивость слов Кати.
Примерно через месяц после моей первой встречи с Катей произошла совершенно неожиданная вторая встреча с ней, причем очень необычная. Однажды, производя чистку грузовой машины на площади перед гестапо, мне пришлось работать под машиной. Вдруг я увидел приближающиеся женские ноги. Я вылез из-под машины и к своему большому удивлению увидел перед собой Катю. На мой вопрос, как и зачем она сюда пришла, Катя сказала, что хотела видеть меня и узнать, почему я медлю с побегом, и для этой цели решила пойти в кино штаба гестапо, куда иногда допускалась частная публика. Не без тревоги я стал озираться, не видят ли нас немцы. В этот момент из штаба гестапо вышел начальник хозяйственной части оберштурмфюрер Грейф, он увидел нас и поспешно направился к нам. Я сказал Кате, чтобы она быстро ушла отсюда. Но подоспевший оберштурмфюрер, обращаясь ко мне, крикнул:
— Was soll das bedeuten? Wieso kommt diese Frau da? Was hast du mit derzu tun? (Что это означает? Как эта женщина попала сюда? Какие у тебя дела с ней?)
Я ответил, что женщина спрашивала, как попасть в кино. Тогда оберштурмфюрер крикнул на Катю:
— Sofort weg davon! Weisst du denn nicht, dass jeglicher Verkehr mit Juden verboten ist?! (Немедленно убирайся! Разве не знаешь, что общение с евреями строго запрещено?!)
Хотя Катя ничего не поняла из скоропалительной ругани немца, но, испуганная криком, быстро исчезла. Оберштурмфюрер подозрительно посмотрел на меня, и я поспешил опять залезть под машину. Со своими мыслями (но не планами о побеге) я поделился с другими евреями [из] нашей группы, но большинство из них не разделило моих надежд на спасение таким путем. Ремесленники вообще считали, что немцы нуждаются в их работе и что им не угрожает опасность уничтожения. Другие просто боялись риска. Только двое, 20-летний Боря Шейнкман и Вилли Залмансон, лет 30, полностью одобряли мои мысли о побеге. Шейнкман прибыл сюда со второй группой евреев из Риги, первое время он жил и работал в колхозе «Заполянье», потом попал в Порхов. От Шейнкмана мы узнали о чудовищных зверствах и актах уничтожения заключенных в концлагере «Заполянье». С Шейнкманом палачи лагеря тоже готовились расправиться, и только случайный внезапный перевод в Порхов спас его от верной гибели. Неудивительно поэтому, что Боря торопил меня с побегом. В Порхове он тоже познакомился с Геннадием и несколько раз навестил семью Емельяновых в деревне Речица. А Вилли Залмансон, по профессии был художник, когда-то окончивший Латвийскую академию художеств, теперь его немцы использовали в качестве маляра. Вилли прекрасно знал немецкий литературный язык и это мы использовали при изготовлении фальшивых документов — пропусков для побега; в дальнейшем у партизан он стал переводчиком.
Мы с Шейнкманом иногда ездили в лес за бревнами — строительной древесиной, понятно, что всегда в сопровождении шофера СД. В пути мы однажды познакомились с несколькими русскими женщинами, занимавшимся тогда «мешочничеством», т. е. спекуляцией продуктами. Они предложили нам свою помощь, чтобы пробраться к партизанам в деревню Красный Бор. Боря Шейнкман, по натуре очень горячий, экспансивный, сразу ухватился за эту идею. Мне же план этих женщин показался очень подозрительным. Уж слишком быстро, опрометчиво и неосмотрительно женщины предложили столь рискованную помощь. И мне удалось без труда убедить в этом Шейнкмана. Позже и в самом деле подтвердилось мое подозрение: женщины оказались подкупленными фашистами провокаторами. А когда Красная армия освободила этот район, они были пойманы и расстреляны.
В дальнейшем, работая на стройплощадке вместе с советскими заключенными, мне особенно понравился один пожилой бородатый человек невысокого роста. Я узнал от него, что он из деревни Козеногово и что попал в лагерь за содействие партизанам. Понятно, что этот человек мня очень заинтересовал. Мы скоро подружились настолько, что он мне сказал, что если я решусь на побег, то должен пробираться в деревню Козеногово и обратиться там к женщине по фамилии Турнова. После этого разговора у меня уже больше не было сомнений в отношении деревни Козеногово. Я понял, что эта деревня и является для нас, будущих беглецов, надежным и заветным местом.
Эти новости я сразу рассказал своим двум товарищам по заговору, Шейнкману и Залмансону. Это было в сентябре 1943 года.
Раз на стройке не хватило деревянных балок для крыши здания гестапо. Меня и того же шофера, латыша Пуданса, послали в лес за древесиной. Там мы должны были встретиться с русским лесничим, по его указанию спилить подходящие деревья и доставить их на стройплощадку. По пути в лес, примерно в 15 километрах от Порхова, нам пришлось проехать через деревню Веретины. Там стоял немецкий гарнизон, охранявший шоссе от налетов партизан. В конце деревни стоял шлагбаум и рядом с ним был приколот плакат с надписью на немецком языке "Achtung! Partisanen!" («Осторожно! Партизаны!»)
У шлагбаума немцы проверили наши путевки, и мы поехали дальше. Скоро мы свернули в лес. Заехав около километра в глубь леса, машина наскочила на торчащий из земли сук и остановилась. Шофер полез под машину посмотреть, что случилось, а я остался в кабине, где шофер по неосторожности оставил свой автомат. Невольно зародилась коварная мысль: до деревни Козеногово недалеко — взять автомат, пристрелить шофера и айда к партизанам! Ведь более удобного случая для побега и не придумать. Искушение было велико, но все же, подумав, я отбросил эту мысль — ведь я договорился с Шейнкманом и Залмансоном бежать сообща. В этот момент моих внутренних искушений шофер вернулся к кабине очень возбужденным. Видимо, он спохватился о допущенной им оплошности. И, как бы читая мои мысли, он спросил:
— Nu ко? Domāji mani nošaut? (Ну что? Думал меня пристрелить?)
— Что ты! — ответил я с деланным спокойствием. — Я даже не умею обращаться с автоматом.
По-видимому, желая до конца выбить из моей головы всякую «дурь» о партизанах, шофер еще добавил:
— Если партизаны нас схватят, то обоих пристрелят, тебя тоже, хоть ты и еврей!
Я не стал ему возражать и согласился с ним.
Шофер сказал, что от сильного удара о сук из картера вытекло все масло и дальше ехать нельзя. Придется пойти в деревню Веретины и по телефону сообщить в штаб гестапо Порхова о происшедшей аварии и просить немедленно прислать масло. Один из нас должен остаться при машине. Меня он не может оставить одного в лесу с машиной, и поэтому я должен идти в деревню. Я высказал ему свое опасение, что если я появлюсь на шоссе, немцы примут меня за партизана и пристрелят. Тогда он предложил мне надеть его форму — френч и пилотку. Его синие брюки немецкого образца были как раз по мне. Переодевшись, я выглядел, вероятно, как настоящий член немецкой службы СД в чине унтершарфюрера. Когда я вышел на шоссе, меня сразу же окликнули:
— Halt! Hande hoch! Parole! (Стой! Руки вверх! Пароль!)
Я увидел приближающихся ко мне австрийских солдат. Я им ответил:
— Meine Неrrеп, die Parole weiss ich nicht. (Господа, пароля я не знаю.)
— Что! — воскликнули они, и схватились за винтовки.
Они видимо решили, что поймали партизана-шпиона. Я поспешил объяснить им, в чем дело. К счастью, один из этих солдат видел раньше нашу застрявшую машину и подтвердил мои слова. Они меня повели в штаб гарнизона. У стола за телефонным аппаратом сидел немецкий ефрейтор. Увидев меня, он привскочил и выпалил свое приветствие:
— Heil Hitler! (Хайль Гитлер!)
Я в ответ:
— Grüss Gott! (Приветствую!) — ясно было, что из-за военной форменной одежды меня сочли немецким военнослужащим. Я должен был разыгрывать соответствующую роль до конца.
По-деловому я попросил ефрейтора соединить меня по телефону со штабом гестапо Порхова. Он соединил. На другом конце телефонной линии оказался оберштурмфюрер Грейф. Я ему рассказал об аварии с машиной и очень просил срочно прислать масла. Он обещал, а мне велел остаться ждать.
В заключении разговора я в тоне подчиненного ответил:
— Zum Befehl, Herr Obersturmführer! (Слушаюсь, господин оберштурмфюрер!).
В это время в комнату вошло несколько военных. Мое положение стало крайне двусмысленным и рискованным — находиться среди них в роли мнимого немецкого военнослужащего.
Завязалась беседа. Один из немцев, ефрейтор, спросил меня:
— Woher sind Sie? (Откуда вы?)
Затрудняясь сразу ответить, я с усмешкой говорю:
— Raten Sie. (Угадайте.)
Тот, прищуривая глаза, говорит:
— Судя по вашему говору, вы, вероятно, из района Кельна.
Я сообразил, что, признав себя уроженцем Германии, при дальнейших расспросах я попаду впросак, и ответил:
— Нет, вы не угадали, я из Риги!
— Из Риги? — повторяет тот с удивлением. — А что Вы здесь делаете?
Я говорю, что наша часть занимается строительством в городе Порхове. Чтобы прекратить дальнейшие расспросы, я, со своей стороны, спрашиваю того же немца:
— А вы чем занимаетесь здесь?
— Как чем?! Мы боремся с бандитами, — отвечает тот.
— С какими бандитами? — спрашиваю я.
— С партизанами.
— Откуда здесь партизаны? — продолжаю я словно наивно спрашивать.
— Mensch! (Человече!) — восклицает немец, подымаясь со стула. — Котт mal hier! (Подойди-ка сюда!) — и подводит меня к двери в другую комнату.
Он открывает дверь, и я вижу на полу несколько трупов немецких солдат, очевидно, недавно убитых. Я с деланным удрученным видом качаю головой и спрашиваю:
— Откуда же здесь появляются партизаны?
Немец подводит меня к окну, подает свой бинокль и, указывая пальцем, говорит:
— Смотри хорошо в бинокль. Видишь там, на холме, деревню? Они приходят именно из той деревни, называется она Козеногово.
Я изображаю изумление и говорю:
— Как это большевики осмеливаются в такой близости от немецкого гарнизона устраивать налеты? — а в душе думаю: вот тебе лучшая рекомендация деревни Козеногово из уст самих фашистов.
В этот момент к дому подъезжает мотоцикл. Он привез масло для нашей машины. Я дружелюбно прощаюсь с немцами и уезжаю на мотоцикле в лес к машине. Шофер Пуданс наполняет картер маслом, и мы уезжаем в лес за бревнами.
Когда мы вернулись назад в Порхов, уже спустились сумерки. Я рассказал Шейнкману и Залмансону обо всем, что со мной приключилось за этот день. Они не могли даже поверить рассказанному, настолько невероятным и фантастическим оно оказалось. После этого они окончательно прониклись доверием к моему плану побега. Но когда и как бежать? Дальнейшие события, однако, приблизили срок наших действий.
Примерно через неделю после моей поездки в лес исчез один из нашей группы евреев, некто Менделевич, уже пожилой человек, по профессии сапожник, привезенный в Порхов из Литвы. Так как немцы допытывались у нас, куда исчез Менделевич, то нам стало ясно, что тот сбежал. Это ясно было еще и потому, что Менделевич часто поговаривал, что надо «смотаться», пока не поздно. Хотя немцы сразу после бегства Менделевича и не подали вида, но нас, евреев, все же охватила большая внутренняя тревога. Естественно было ожидать репрессий, и наши предчувствия, к сожалению, оправдались.
Ранним утром следующего дня, перед тем как мы вышли на работу, к нам в барак явился оберштурмфюрер Грейф в сопровождении группы эсэсовцев и объявил, что часть из нас поедут назад в Ригу.
Всех охватило сильное волнение, но больше всех, наверное, лихорадило меня и Залмансона (Шейнкман в тот день рано утром уехал за гравием вдвоем с шофером).
Не попадем ли мы в группу уезжающих? Тогда конец всем нашим планам побега.
Оберштурмфюрер Грейф вынул из кармана листок и со словами "Die folgenden fahren nach Riga!" («Нижеследующие поедут в Ригу!») зачитал около 20 фамилий. Меня, Залмансона, Шейнкмана и еще восьми человек-ремесленников в списке не было. Я с облегчением вздохнул, точно камень свалился с сердца. Назначенные же к отъезду, как будто, тоже были довольны. Это были исключительно пожилые люди без ремесленных специальностей.
Оберштурмфюрер велел немедленно уложить вещи также и нам, остающимся, ибо сегодня же нас переселят на жительство в здание штаба гестапо. Не прошло и часа, как подъехала грузовая машина. В присутствии эсэсовцев мы второпях попрощались с уезжающими товарищами, просили передать приветы друзьям и знакомым в Рижском гетто и пожелали друг другу счастья.
Они уехали вместе с вооруженными эсэсовцами. Наше душевное состояние после разлуки было тягостным. Но размышлять было некогда. Согласно приказу оберштурмфюрера нас скоро переправили в здание гестапо и поместили всех в одной комнате на первом этаже. В тот день нас не послали на работу.
Все мысли и разговоры были, конечно, прикованы к вопросу о судьбе уехавших и о нашей собственной судьбе. Но очень скоро, однако, была внесена полная ясность относительно их трагической судьбы.
Не прошло и трех часов, как уехавшая якобы в Ригу машина вернулась с теми же вооруженными эсэсовцами, с одеждой и вещами. Это были вещи и одежда наших увезенных товарищей. Сомнений не оставалось — их расстреляли. Значит, такая же судьба ожидает и нас. Мы были подавлены увиденным.
Оставалась лишь единственная надежда на побег. Скоро вернулся с работы Шейнкман и узнал от нас эти печальные новости.
Так как остальные члены нашей группы не были склонны к побегу, то мы трое — Шейнкман, Залмансон и я — решили бежать втайне от всех, в том числе и от своих же евреев, бежать при первой же возможности.
Со следующего дня мы опять приступили к нашей обычной работе. Мы старались вести себя очень осторожно, чтобы наше поведение не вызывало подозрений у начальства, у охраны, у разных провокаторов и даже у наших собственных товарищей — евреев. Так прошло три-четыре недели. Было начало октября 1943 года.
Однажды оберштурмфюрер Грейф заявил мне, что надо немедленно разгрузить вагон с углем, который стоит на железнодорожном пути в двух километрах от центра города Порхова. Он поручил эту работу мне и предложил взять на помощь еще кого-нибудь из евреев. Сразу же блеснула заманчивая мысль — взять с собой Шейнкмана и Залмансона и бежать. Но оказалось, что Залмансон занят на какой-то работе и его взять нельзя. Вот невезенье! Пришлось нам с Шейнкманом идти вдвоем на задание Грейфа.
Когда мы кончили разгружать уголь, мы были совсем черные от угольной пыли. Мы вернулись в лагерь, на огражденную уже к тому времени площадь вокруг штаба гестапо. Нас увидел оберштурмфюрер Грейф и смеясь воскликнул:
— Вы же выглядите, как настоящие негры!
Меня озарила счастливая мысль, попросить у оберштурмфюрера разрешения пойти помыться в русской бане, которая находилась на другой стороне речки. Оберштурмфюрер посмотрел на меня испытующе и сказал:
— Смотри, Вальтер! — так он меня почему-то называл. — Никто от нас еще не убежал!
Я его заверил, что у меня никогда такой мысли и в помине не было. Тогда он дал указание охране у ворот пропустить нас, а нам велел не задерживаться больше двух часов. Сказав, что нам надо взять мыло и полотенце, мы с Шейнкманом быстро побежали к себе в комнату. В действительности мы хотели забрать с собой Залмансона. К счастью, Залмансон был уже после своей работы в комнате, а других евреев случайно не оказалось. Сообщив Залмансону о нашем плане, мы быстро одели на себя все, что только могли. Я прихватил также свой припрятанный советский паспорт.
У каждого из нас была также заранее заготовленная фальшивая справка-пропуск из гестапо. И вот, счастливо миновав ворота лагеря, мы свернули в сторону моста через речку. Нам навстречу шла молодая русская женщина. Мы знали, что она стукачка, доносчица, и насторожились. Поравнявшись с нами, она подозрительно посмотрела на нас и с лукавой улыбкой спросила:
— Вы куда, жидки?
Я ответил, что мы получили разрешение пойти в баню, и пошли вперед. Когда мы перешли мост, длиной около 30 метров, я обернулся и увидел, что стукачка следит за нами, идем ли мы действительно в баню.
Мы вошли во двор бани, перелезли через забор на другой стороне двора и быстро двинулись через весь город в сторону деревни Речицы. Но чтобы попасть в эту деревню, мы должны были обратно пересечь речку через другой, меньший мост, примерно в полутора километрах от бани. Перейдя этот меньший мост, мы оказались около немецкого военного госпиталя. Стоящий поблизости немец подозвал нас. Мы очень испугались. Неужели провал?! Но немец всего лишь попросил нас помочь ему погрузить киноустановку на автомашину. У нас сразу отлегло на душе. Мы, конечно, помогли ему, и пошли дальше. По главному тракту двигались немецкие машины. Мы залегли в канаве. Когда машины проехали, мы прибавили шагу в направлении Речицы, которая уже находилась совсем недалеко.
Наступили вечерние сумерки. Мы пошли прямо к избе Емельяновых. Я зашел в хату один, чтобы их не напугать. Вся семья была дома. Емельяновы, конечно, сразу догадались, что я сбежал. Я им тотчас сообщил, что со мной еще двое моих товарищей. Это их, понятно, немало встревожило, ибо они находились под подозрением у полицая деревни. Геннадий повел нас троих на чердак избы и накормил. Примерно через полтора часа, когда совсем стемнело, мы приготовились в дальнейший путь.
Емельяновы снабдили нас продуктами, и мы трогательно распрощались. Геннадий повел нас в лес. Мы прошли вместе около семи километров и остановились. Геннадий нам объяснил, как идти дальше и, сердечно распрощавшись с нами, пошел назад. Мы пошли вперед, но вскоре в темноте заблудились. Блуждали мы долго. Когда стало рассветать, увидели деревню. Думали, что это первая деревня, куда направил нас Геннадий, но, к счастью, в последний момент усомнились в этом и не зашли туда. Позже узнали, что в эту деревню в то время наведались власовцы. Пройдя еще километров пять, мы попали в болотистую местность и едва выбрались оттуда.
Усталые, мы залегли в лесу и так пролежали всю ночь. Кормились мы продуктами, которые Емельяновы нам дали с собой. Утром увидели вдали избу. Подошли. В подвале избы гнали самогон. Все же я спросил у этих людей дорогу на деревню Козеногово, и мне объяснили. Пошли дальше. На лесной тропинке мы заметили подозрительные следы: немецкую обойму с патронами, немецкий индивидуальный перевязочный пакет и другие предметы, указывающие, что здесь недавно проходили люди, и один из них, вероятно, справляя свои естественные надобности, уронил эти вещи. Я подумал, что здесь проходили немцы, но Шейнкман меня успокоил, объяснив, что и у партизан могли быть немецкие вещи. На всякий случай решили быть начеку. Скоро мы увидели на холме деревню, которая, по имевшимся у нас приметам, должна была быть деревней Козеногово. Мы стали подыматься на холм. В поле около дороги работали двое крестьян — мужчина и женщина. Я подошел и обратился к крестьянину:
— Здравствуй, дед! Не живет ли в вашей деревне женщина по фамилии Турнова?
Тот неприязненно ответил:
— Никогда здесь такой не было. И не спрашивайте!
Я пошел назад к товарищам, но успел услышать, что крестьянка, вероятно, его жена, сказала мужику:
— Будь осторожен! Это немецкие шпионы!
Тогда я подумал, что причиной такого подозрительного их отношения к нам была моя немецкая одежда — френч, синие брюки и пилотка. Я снял пилотку, опять подошел к крестьянам и сказал им совсем откровенно:
— Мы не шпионы, мы евреи, бежали из лагеря и теперь направляемся к партизанам.
Последовал ответ:
— Нас не интересует, кто вы, у нас нет партизан и нет никакой Турновой.
В этот момент мы услышали крик женщины, бегущей со стороны деревни:
— Спасайтесь, немцы идут!
И тут же увидели, что вдали, с той же стороны деревни, навстречу нам мчатся немцы на подводах с конями. Мы пустились бежать в сторону леса. Но на наше счастье лошади немцев были ломовыми и не особенно быстро скакали. Мы успели забежать в топкое болотистое место, густо укрытое кустами. Однако мы завязли в болоте так глубоко, что не было сил двигаться дальше. К тому же возникла опасность быть затянутыми в болото и совсем утонуть. Мы поневоле остановились. Будь что будет. Казалось, что нам не миновать гибели. Немцы нас поймают и пристрелят. Мои товарищи совсем поникли головами. Боря Шейнкман, который и раньше не особенно одобрял мой план в отношении деревни Козеногово, теперь стал упрекать:
— Куда ты нас завел, Моня?!
Мы услышали близкий топот лошадей — значит, немцы погнались за нами. Далее топот прекратился, и мы ясно расслышали слова одного немца:
— Pass mal auf. Das muss nur eine Spähgruppe gewesen sein. Die ganze Bande muss tiefer im Sumpfe stecken. (Вот что. Это, видимо, была только разведывательная группа. Вся банда, должно быть, находится подальше в болоте.)
Но немцы не осмелились двинуться в болото и остались на месте до самых сумерек. Затем мы услышали, что они удаляются, но все же ждали до позднего вечера. Куда идти дальше? Мои товарищи стали сомневаться в правильности моего плана, но я решительно заявил, что пойду сам в деревню Козеногово. Я стал выбираться из болота и направился в сторону шоссе. Мои товарищи поплелись за мной. Что им оставалось делать? Мы опять стали подыматься на холм и скоро увидели, что навстречу нам валит деревенский люд. Жители деревни видели, как немцы погнались за нами и как позднее они ускакали назад, а теперь жители с нетерпением хотели узнать о нашей участи. Когда они нас разглядели, многие побежали нам навстречу с возгласами:
— Родненькие! Бедненькие!
Встреча была очень радостной. Ясно было, что эти люди понимали, что мы бежали от немцев, хотя и не знали, что мы евреи. Мы им дальше сами все рассказали о себе. Завели они нас в одну избу. После болота и разгрузки угля мы были совсем грязные. Мы почистились, помылись. В это время в хату вошла высокая стройная женщина лет 35–40, с выразительным волевым лицом, в полушубке. Подошла она к нам со словами:
— Здравствуйте, товарищи!
Обращаясь ко мне, она спросила:
— Откуда знаете имя Турновой? — видимо, крестьяне, с которыми мы раньше встретились в поле, уже сообщили ей о нашей встрече. Я рассказал ей о бородатом мужчине из партизанского лагеря «Заполянье», с которым познакомился на строительстве здания гестапо и который мне посоветовал в случае побега обратиться к женщине по фамилии Турнова в деревне Козеногово. Тогда она сказала:
— Это я Турнова, а тот бородатый мужчина — мой муж. А вот и наша дочь! — и показала на девочку, стоящую рядом. Девочка действительно была похоже на отца. Турнова раскрыта свой полушубок, и я увидел на ней советскую военную форму, а на поясе наган; она заявила, что является разведчицей Третьей партизанской бригады[159].
Далее она сказала, что переправит нас к партизанам. А пока велела нас накормить и после этого направить в какой-то сарай поодаль от деревни — туда за нами придут.
Оставаться в деревне Козеногово было опасно, ибо в любой момент можно было ожидать налета фашистов. Нас накормили и через час вывели на дорогу, показали, как идти к сараю, который находился примерно в километре от деревни. Мы пошли по большаку. Было темно. Вдруг увидели движущиеся нам навстречу зеленые и желтые огни фонарей. Что это? Не немцы ли? Мы бросились в сторону, в лес. Пролежали там всю ночь. На рассвете увидели сарай, который нам описали. Вошли туда и залегли в солому. Пролежали целый день. Никто за нами не приходил. Вечером мы увидели огненное зарево. Поняли, что это партизанская точка и пошли в направлении огня. Увидели хутор, подошли и спросили там мужчину, как добраться до партизан. Он громко в ответ:
— Где вы были вчера?
Оказалось, что этот человек был из партизанской разведки и накануне вечером в освещении разноцветных фонарей приходил за нами в сарай, в то время как мы прятались от него в лесу. Он объяснил нам, как следует идти дальше и что дальнейший маршрут мы будем получать по пути следования. Мы шли долго и прошли километров двадцать. Ходили от одной деревни к другой, и в каждом месте нам указывали, как идти дальше. Наконец, подходя к деревне, стоящей на холме, под названием Иванцы, мы услышали окрик:
— Кто идет?!
Мы остановились. К нам подошли вооруженные люди и спросили:
— Кто вы такие?
В первый момент мы растерялись, затем я спросил:
— А вы кто такие?
Тогда один из них воскликнул:
— А! Это те самые три еврея! Давайте быстро наверх!
Это была партизанская засада. Мы поднялись на холм. У пулеметного гнезда стояли трое пулеметчиков. Те нас встретили с восторгами и возгласами:
— Братцы! Вы свободные люди! — видно было, что про нас уже знали.
Пулеметчики нам сообщили, что через два часа придет патруль и отведет нас в деревню.
Начались взаимные расспросы. Под защитой партизанских пулеметчиков мы действительно почувствовали себя свободными, полноценными людьми. Прилегли немного отдохнуть. Скоро явился патруль и повел нас в деревню. Завел в хату, где базировались партизаны. Те тоже уже знали про нас, радушно приняли и хорошо накормили. Пришли партизаны из других хат. Все очень интересовались нами.
В партизанском полку, расположившемся в этой деревне, были три роты. Каждая из них хотела получить одного из нас, еврея. И вот, я попал во вторую роту, Шейнкман — в первую, а Залмансон — в третью, и мы переночевали тогда каждый в своей роте.
На следующее утро после завтрака меня вызвали в особый отдел полка, к комиссару Луневу. Явившись к нему, я увидел перед собой мужчину лет 40, стройного, высокого, со строгим выражением лица. Он встретил меня словами:
— Ну, немецкий шпион! Выкладывай, какое задание тебе немцы дали? Где твой код, шифр?! — говоря это, он приставил свой пистолет к моему виску. Я остолбенел от такого приема и от растерянности в первую минуту молчал.
Тогда Лунев добавил:
— Не скажешь — расстреляю!
Я стал рассказывать, как мы бежали из Порхова. Лунев обыскал меня. Из моих карманов он извлек мой советский паспорт, фальшивый немецкий документ, немного немецких денег и несколько старых бритвенных лезвий в спичечной коробке. Первым делом Лунев спросил, зачем мне бритвенные лезвия. Я объяснил, что держал их для того, чтобы в случае, если немцы меня схватят, мог бы быстро покончить самоубийством, чтобы под пытками не выдать товарищей. Затем он стал проверять мой паспорт и посмотрел на меня, видимо, проверяя мое сходство с фотографией на паспорте. Наконец он стал рассматривать гестаповский документ. Я поспешил заявить, что документ фальшивый, подделанный нами. Лунев, очевидно, не знал немецкого языка, и со словами «На, переведи, но только правильно!» передал мне бумагу.
Содержание документа, написанное на бланке штаба гестапо, было следующим: “Der lettische Hillfswillige Janis Gleser ist im Dienste der Porchower SD und hat das Recht sich in der Stadt Porchow und seiner Umgebung frei zu bewegen. Sturmbannführer und Komandeur Poche". («Латышский доброволец Янис Глезер находится на службе СД в Порхове и пользуется правом свободного передвижения в Порхове и его окрестностях. Штурмбанфюрер и командир Похе».)
Когда я кончил переводить, Лунев с суровым лицом спросил меня:
— Что это значит?
Я объяснил, что при уборке помещений штаба гестапо в Порхове я украл бланки и совместно с товарищами изготовил фальшивые документы на случай побега. Лунев молчал, что-то обдумывал. Я поспешил сказать ему, что в Рижском гетто состоял членом организации вооруженного Сопротивления.
— Чем ты это докажешь? — спросил Лунев. — Пока я вижу, что ты в немецкой форме и с документами латышского добровольца. Я верю документам, а не словам.
Я указал, что по почерку можно убедиться, что документ я сам лично подписал.
— Ладно, разберутся! — заявил Лунев, позвал часового и велел отвести меня в карцер. Перед тем как меня отвели в карцер, я еще успел сказать Луневу:
— Можете расстрелять нас, но выполните мою просьбу — сообщите при первой возможности в Рижское гетто, что мы трое добрались до партизан.
Лунев ничего не ответил, но видно было, что мои слова на него подействовали.
Моим карцером оказалась просто баня, которая фактически не запиралась. Все же я был крайне удручен. Неужели из-за злополучного документа нам придется погибнуть, да еще от рук советских партизан, к которым всей душой стремились и с таким трудом и риском добрались?!
Я пробыл в так называемом «карцере» почти целый день. Вернулся к своим товарищам Шейнкману и Залмансону в подавленном состоянии и рассказал им о своем допросе.
Утром следующего дня меня повели в деревню Мишкино, где находился штаб партизанской бригады, состоящей из трех полков. Начался новый допрос.
Вокруг сидели командиры и разведчики. Допрос вел начальник особого отдела бригады Виктор Кадачигов, пожилой человек, лет 45–50, среднего роста, блондин, с симпатичным лицом. Вся его грудь была увешана орденами и медалями. Первыми его словами были:
— Мы за это время получили некоторые агентурные сведения о вас. Сейчас их проверим. — По тону, каким были сказаны эти слова, и по всему обращению начальника, я понял, что дело приняло для нас более благоприятный оборот.
— Почему ты в лагере в городе Порхове не вступил в связь с партизанами? — спросил меня Кадачигов.
Я объяснил, что боялся провокации, ибо знал, что в лагере имеются подосланные провокаторы. Мои ответы на дальнейшие вопросы подтвердили правильность сведений, собранных особым отделом. Приободрившись, я уже с улыбкой спросил:
— Ну что, расстреляют нас?
— Нет, об этом речи нет, — ответил Кадачигов. При этом я заметил, что все присутствующие заулыбались.
— Что вы собираетесь дальше делать? — спросил меня начальник.
Я ответил:
— Хотим бороться с фашистами. Дайте нам оружие и мы будем воевать.
— Что? Давать вам оружие? — спросил с удивлением начальник. — Плохое у вас представление о партизанах. Вы не в армии. Партизан сам себе должен добывать оружие у врага в бою. Мы решили послать вас на проверку на боевое задание. А пока отправляйтесь назад к своим товарищам.
Вернувшись назад, я рассказал товарищам о втором допросе. Шейнкман, в свою очередь, рассказал, как Лунев его допрашивал. Когда Лунев спросил Шейнкмана: «Как докажешь, что вы бежали от немцев?» — Шейнкман показал ему фотографии родителей и брата, расстрелянных в Рижском гетто, свое немецкое удостоверение личности из Риги со штампом "Jude", и справку о работе в качестве еврея в немецкой части в Риге. Все эти документы Шейнкман всегда прятал при себе. Эти документы были веским ответом на вопрос Лунева, после чего он дружески похлопал Шейнкмана по плечу и сказал:
— В общем, вы молодцы, ребята. Надеюсь, будете достойно мстить за свой народ!
В тот же день (это было в последних числах октября 1943 года) начальник разведки товарищ Быков повел нас троих в деревню Подсуха. Там среди других, уже испытанных партизан, находились многие перебежчики с немецкой стороны — эстонцы, латыши, власовцы, которые, как и мы, подлежали проверке. Всего нас таких было около 200 человек. Мы залегли в приготовленные блиндажи. Немцы начали минометный обстрел деревни. Оружия у нас, проверяемых, не было, но нам дали каждому по мешочку с патронами. Согласно приказу нашего командира, мы по сигналу зеленой ракеты должны были с криком «Ура!» выбежать из блиндажей и тем создать у врага мнимое впечатление нашей многочисленности. Скоро в небо взвилась ракета, и мы с криками «Ура!» бросились против немцев. Те укрылись в траншеях, но их корректировщик спрятался на дереве и оттуда давал указания своим немцам. Один из наших партизан его заметил и подстрелил, тот упал с дерева. Партизан, подстреливший немца, мне крикнул:
— Айда! Беги за оружием!
Я побежал. Немец был мертв. Я схватил его карабин и патронташ. Партизан приказал мне стрелять. Я щелкнул, но выстрела не последовало. Партизан мне тогда крикнул:
— Выбрасывай пустые гильзы и заряжай заново!
Я так и поступил и выстрелил. Признаться, при первом своем выстреле меня здорово ошарашило, но быстро привык. Немцы, видимо, действительно решили, что на нашей стороне стоит большая сила и, оставив на поле боя своих убитых, скоро отступили и скрылись. Так завершилось наше боевое крещение.
Тут ко мне верхом на лошади подскакал комиссар Лунев и сказал:
— Ну, братец, я все время за тобой следил. Вижу, что ты действительно хочешь воевать. Хорошо. Будешь мстить за свой народ. Я назначаю тебя подрывником в специальный 31-й отряд подрывников, а твоих товарищей направлю в роту.
Я поблагодарил Лунева за доверие ко мне.
В этот момент вдали опять показались немецкие воинские части. Партизаны стали поспешно готовиться к новому бою. Началась сильная перестрелка, которая продолжалась до темноты. Немцы понесли большие потери, но на их стороне было многократное превосходство сил, и наше командование решило отступить. Отходя в темноте, мы издали увидели, что вся деревня Подсуха пылает в огне. Это ее подожгли немцы. Мы перешли в другую деревню. Но тут нас троих разделили по разным частям — меня, как предупредил Лунев, направили в 31-й отряд подрывников, а Шейнкмана и Залмансона — в 3-ю роту 2-го полка. Так я расстался со своими товарищами.
Началась моя боевая подготовка. Обучение чередовалось с боевой практикой, т. е. боями с немцами.
В конце ноября 1943 года партизаны взорвали длинный участок Псковской железной дороги. В этой операции участвовали почти все партизанские части. Наш отряд в этой операции действовал у полустанка Локоть. Здесь я лично подорвал железнодорожную водонапорную башню.
Когда по окончании операции партизанские соединения возвращались на свои исходные позиции в Мачковских лесах, я встретился со своими товарищами Шейнкманом и Залмансоном, которые тоже участвовали в этой операции. Но поговорить нам тогда не удалось, так как наши соединения быстро разошлись в разные стороны.
В январе 1944 года наша партизанская группа из пяти человек получила первое самостоятельное задание — взорвать небольшой деревянный мост через речку и тем самым отрезать друг от друга два немецких гарнизона, расположенных по обеим сторонам речки. По обоим концам моста расположились немецкие дзоты, а по самому мосту взад-вперед методично расхаживал немецкий часовой. Мы, четверо партизан, каждый с 10-килограммовым пакетом взрывчатки, ползя на животе «по-пластунски», подползли под деревянные фермы моста и заложили взрывчатку. Когда мы отползли назад на безопасное расстояние, командир нашей группы потянул шнур запала и мост взорвался. Немцы были так ошарашены неожиданным взрывом, что подумали, что это был авианалет, что самолет сбросил на мост бомбу. Они стали беспорядочно стрелять из зениток в небо. Мы с большим удовольствием наблюдали за этой сценой и вернулись в свою часть с сообщением, что задание успешно выполнено.
Во время одного из партизанских рейдов я имел удивительную встречу. Наше партизанское соединение в дороге встретилось с другим. Среди партизан я увидел человека, лицом и фигурой очень похожего на Менделевича, того самого из нашей группы в Порхове, который сбежал до нас. Когда я убедился, что это действительно он самый, я его окликнул по имени. Он оглянулся и, увидев меня, радостно побежал навстречу. Мы обнялись и расцеловались. Все партизаны с изумлением смотрели на нашу встречу.
Но долго задерживаться мы не могли. Я успел только сообщить Менделевичу, что Шейнкман и Залмансон бежали со мной и тоже участвуют в партизанском движении этого района. А на мой вопрос, как ему удалось бежать к партизанам, он смог только лаконично ответить:
— Видишь, я здесь!
Обнявшись на прощание, мы разошлись, но, возбужденные встречей, еще долго махали друг другу рукой.
22 февраля 1944 года наша партизанская группа получила почетное задание в честь Дня Красной Армии взорвать немецкий военный эшелон в пяти километрах от Порхова. Самой важной и рискованной частью этого дела было именно добраться до самой железной дороги, ибо все пространство вокруг, а особенно само полотно, охранялось немцами исключительно сильно.
Мы добрались до шоссе и залегли под насыпью, дожидаясь подходящего момента, чтобы пересечь шоссе и направиться дальше к железной дороге. У каждого из нас была толовая взрывчатка. Мы видели, что немецкий транспортер (бронированная машина) с установленным на нем пулеметом, регулярно передвигается по шоссе взад и вперед. Мы убедились, что это движение транспортера происходит с интервалами в один час. Улучив момент, когда транспортер был довольно далеко, мы быстро переползли через шоссе, пробежали с полкилометра и залегли за снегозащитными барьерами. До самой железной дороги оставалось всего метров тридцать. Но это было самым опасным местом. На этом участке немцы протянули проволоку между сучьями спиленных деревьев, на проволоке были нанизаны пустые консервные банки. Когда кто-то задевал проволоку, раздавался звон. Поэтому этот участок следовало пересекать с исключительной осторожностью. Кроме того, большую опасность представляли для нас немецкие овчарки-ищейки. Но партизаны нашли верное средство против собак. Свои белые маскировочные халаты мы прокипятили с табаком-самосейкой. Мы видели, что стаи собак с лаем и воем проносились совсем близко от нас, но ничего не почуяв, пробегали мимо. Перед тем как должен был пройти железнодорожный эшелон, по путям прошел немецкий патруль, внимательно вглядываясь, не заложены ли в путях мины или взрывчатка. Я ясно услышал слова одного из немцев:
— Was suchst du dort? Kein Teufel kommt hier diese Nacht! (Что ты там ищешь? Никакой черт не придет сюда этой ночью!) — и патруль удалился.
Скоро до нас стали доноситься звуки приближающегося поезда. Дальше ждать было нельзя. Мы подползли к рельсам и положили между шпалами взрывчатку. Я закрепил запал, взрыватель, и мы быстро отбежали от полотна. Однако немцы были очень осмотрительны. Спереди паровоза к эшелону были прицеплены две платформы, нагруженные камнями. Мы это знали. Командир нашей группы, следя по ориентиру, т. е. по тени движущего поезда, потянул запальный шнур в нужный момент. Раздался оглушительный взрыв. Мы увидели дым, пар, огонь и летящие в разные стороны части вагонов, услышали крики раненых. Когда наступила тишина, мы пустились бежать к шоссе. Все пространство между железной дорогой и шоссе шириной метров шестьсот было совсем оголено, ибо зеленевший здесь раньше лес немцы заблаговременно, в целях своей безопасности, вырубили. Через короткое время в небо взвились несколько ракет, и вся местность осветилась почти дневным светом. Мы только успели добежать до шоссе и залечь. За это время подоспели немецкие части и оцепили всю местность.
Одна группа немцев появилась на самой насыпи шоссе, совсем близко от нас, всего метрах в сорока. Но так как мы лежали внизу, у подножья насыпи, в белых маскировочных халатах, они нас не заметили. Они стали стрелять в сторону железной дороги. В этот момент раздался выстрел со стороны леса. Это стрелял наш партизан-возчик, который доставил нас и нашу взрывчатку на санях и ждал в лесу нашего возвращения. Он стрелял, чтобы отвлечь внимание немцев. Я четко услышал команду одного немца:
— Alle Mann rechts! (Всем пойти направо!)
И немцы двинулись в правую сторону шоссе. Я крикнул своим товарищам:
— Братцы! Кто хочет жить, за мной налево!
Мы переползли через шоссе и забежали в лес. Но тут немцы заметили нас и открыли по нам бешеный огонь из танковых пулеметов с разрывными пулями «дум-дум», однако в лес они не осмелились заходить. А мы тем временем что было духу бежали все глубже и глубже в чащу. Я был так утомлен, что сильно отстал от товарищей и потерял их из виду. А те подумали, что я погиб, и ушли.
Я остался один в незнакомой мне местности и стал блуждать. Только под следующий вечер я увидел деревню. Хотя я не знал, какая это деревня, решил войти туда и спросить, как пробраться в партизанские места. Приблизившись к деревне, я не захотел поверить своим глазам — я вернулся назад в знакомую мне деревню Речица, в исходный пункт моего длинного, тяжелого пути к партизанам. После полного освобождения я опять попал в логово врага! Чувство отчаяния, почти ужаса охватило меня. Я с трудом удержался, чтобы не разрыдаться. Но я быстро поборол в себе это чувство — слишком свежи были во мне ощущения недавней вольной боевой жизни.
Несмотря на крайнюю усталость, я был полон решимости немедленно вновь пробираться к партизанам. Я зашел в хату своих друзей — Емельяновых. Там была вся семья — Катя, Геннадий и их родители. Они в первый момент меня не узнали — я был в масхалате и с немецким карабином, и они даже сильно перепугались. Но спустя мгновение, когда я кликнул «Катя!», они сразу же меня узнали и обрадовались, но тут же не скрыли своей тревоги. Ведь немцы могли каждую минуту явиться с обыском, и если меня найдут, то снесут всю деревню. Чтобы их успокоить, я обещал вскоре их покинуть. Я им рассказал вкратце обо всем, что со мной приключилось после нашей разлуки. А в конце рассказа спросил их:
— Вы слышали прошлой ночью сильный взрыв?
— Да, — ответили они.
— Так вот! Это был мой взрыв! — заявил я не без чувства гордости.
Друзья меня накормили, но, видя мою крайнюю усталость, предложили немного прилечь, а сами стали дежурить по очереди снаружи хаты, чтобы успеть в случае опасности предупредить о появлении немцев. Но как только я прилег, я тотчас заснул и проспал до самого утра. Разбудив меня, старик Емельянов дал мне сумку с продуктами и компас и, указывая на компас, сказал:
— Иди по этому курсу и дойдешь до своих!
Я был так тронут добротой старика и особенно его словами «до своих», что крепко обнял его и поцеловал. Я распрощался со своими верными друзьями и ушел ободренный.
После четырех дней очень утомительной и полной тревог ходьбы по лесам и болотам я, наконец, вернулся назад к партизанам. С неописуемым восторгом и радостью я был встречен своими товарищами-партизанами, которые уже считали меня погибшим.
За эти прошедшие дни ситуация на фронте значительно улучшилась в нашу пользу — Красная армия подошла к станции Дно, всего в 20 километрах от Порхова. Гул артиллерийской канонады совсем отчетливо доносился и до нас. Можно было со дня на день ожидать нашего соединения с Красной армией.
Фашисты стали спешно отступать по всем дорогам. Задачей партизан было всеми силами мешать этому отступлению, что мы и делали.
Через пару дней, 28 февраля 1944 года, мы увидели наших советских солдат с танками. Наша встреча была восторженной, трогательной, братской.
В ближайшие дни армия пошла вперед, а мы, партизаны, оказались в тылу. А ведь война еще не закончилась, враг еще был на нашей советской земле. И мы, партизаны, попросили командование зачислить нас в ряды армии. Просьба, конечно, была удовлетворена, наш отряд зачислили в противотанковый истребительный дивизион, и я стал наводчиком 45-миллиметрового орудия. Нас направили в район Эстонии. Там мы участвовали во многих боях. Я получил звание ефрейтора. Через несколько месяцев наш дивизион был переброшен на финский фронт, к «линии Маннергейма»[160].
5 июля 1944 года в бою в районе станции Белоостров я был тяжело ранен в правое предплечье. Меня отправили в эвакуационный госпиталь № 1117. После операции я пролежал в госпитале до начала октября 1944 года. Врачебная комиссия признала меня инвалидом Отечественной войны, негодным для дальнейшей военной службы.
14 ноября 1944 года я вернулся на родину, в Ригу, которая уже месяцем раньше была освобождена Красной армией.
Свободным советским гражданином я шагал по улицам свободной советской Риги — меня охватывали волнующие чувства. То была радость за победу Красной армии и всего советского народа, радость за свое спасение, чувство глубокого морального удовлетворения, что мне самому удалось внести посильный вклад в общую борьбу с фашистами. Но были чувства глубокой печали и скорби о многочисленных жертвах лучших сынов на фронтах войны и бесчисленных невинных жертвах, погибших от рук фашистов в неисчислимых гетто и концлагерях.
Число спасшихся в Риге евреев было ничтожно мало, а из бывших товарищей по организации Сопротивления в гетто в живых остались только единицы. Скоро, в ноябре того же 1944 года я встретился в Риге со своими товарищами-партизанами Шейнкманом и Залмансоном, они еще продолжали служить в армии, и в Риге оказались только на побывке. Велика была радость нашей встречи. С неописуемым интересом мы слушали рассказы каждого из нас об истории нашей боевой службы.
В один из тех дней мы втроем отправились в район бывшего Рижского гетто. Оно уже было заселено новыми жителями. Кроме наших воспоминаний, ничто здесь больше не напоминало о тех страшных днях, которые мы и наши собратья не так давно пережили в этих местах.
Мы пошли на Старое еврейское кладбище. Здесь, наоборот, многое свидетельствовало о зверствах и кощунстве фашистов. Все могильные плиты и памятники были разрушены или похищены. В каменных стенах ограды кладбища виднелись следы пуль, которыми бывшие коменданты гетто и другие фашистские палачи расстреливали на кладбище евреев из близлежащего гетто.
В тяжелых думах, склонив головы, стояли мы у массовых могил наших соплеменников, расстрелянных фашистами в страшные дни «акций».
Вечная память вам, невинные жертвы фашизма!
Вечная слава советским воинам, отомстившим за вас!
Рига, 1960–1962 годы.
Запись Макса Михельсона. Оригинал записи рассказа хранится в Архиве института «Яд-Вашем» под номером Е/1046(Е/26-1-7)
Послесловие
Этот документальный рассказ — «Мой путь к партизанам», записанный Максом (Мотей) Михельсоном со слов Мордуха (Мони) Глезера в конце 50-х годов прошлого века, в моей последующей литературной обработке в начале 60-х годов мне особенно ценен и дорог. С этого практически началось наше сотрудничество по записи правдивых свидетельских показаний очевидцев, переживших еврейскую Катастрофу в Латвии и в других местах, оккупированных нацистами во время Второй мировой войны.
С Мотей Михельсоном меня познакомил Давид Гарбер, с которым я близко сдружился, будучи участником еврейской художественной самодеятельности при Доме культуры Московского района города Риги — единственное, что антисемитски настроенные советские власти тогда временно позволили евреям в столице Латвии. Это было в 1958 году.
Однажды Давид Гарбер сообщил мне по секрету, что несколько бывших узников Рижского гетто предлагают организовать сбор свидетельских показаний очевидцев, переживших ужасы гетто и концлагерей, с особым акцентом на фиксации всех известных случаев активного и пассивного сопротивления обреченных евреев фашистским оккупантам. Несколько человек, в том числе и я, зажглись этой идеей, и в назначенный вечер мы тайно собрались на рижской квартире Моти Михельсона по улице Артиллерияс — Давид Гарбер, Гарри Леви, Беня Каплан, сам хозяин квартиры Мотя Михельсон и я, Давид Зильберман. Тогда же я познакомился и с супругой Моти — Фридой Михельсон[161], чудом спасшейся у ямы во время расстрела евреев в Румбульском лесу во время второй акции уничтожения узников Рижского гетто 8 декабря 1941 года, а Фрида в дальнейшем представила меня Элле Медалье[162], тоже чудом спасшейся во время второй акции, но это уже другая тема.
Так сложилась тогда наша спаянная группа, и мы сумели зафиксировать документально многие правдивые факты и обстоятельства спасения и героизма, услышанные от уникальных свидетелей — очевидцев невиданной по масштабу, чудовищной Катастрофы нашего народа, ныне называемой Холокостом.
Мы договорились на нашей встрече, что задачей нашей группы должен быть сбор документов и подлинных фактов геноцида немецких фашистов против еврейского народа, в том числе преступное пособничество местных жителей в уничтожения своих еврейских соотечественников в Латвии, а также героизма еврейских борцов гетто и концлагерей.
На той же первой встрече Мотя сообщил нам, что он работает над темой еврейского Сопротивления в Рижском гетто и записывает историю успешного побега одного из участников Сопротивления к партизанам. А мне и Гарри Леви он посоветовал записать свидетельские показания людей, которых спас латыш Жан (Жанис) Липке, как факт пассивного, но не менее героического сопротивления гитлеровским планам «окончательного решения еврейского вопроса».
Все собранные и записанные нами материалы в дальнейшем, в 60—70-х годах долго циркулировали в машинописных текстах по многим городам Советского Союза как «самиздатская» еврейская подпольная литература.
Прошло много лет с той памятной встречи, почти полвека. История побега Мони Глезера из Рижского гетто к партизанам, полная небывалых приключений, смертельных опасностей и героизма, навсегда осталась моей памяти и волновала мою душу. За это время появились многочисленные публикации воспоминаний, документов, отчетов и пр. Но нигде в литературе о Холокосте я не встречал историю о невероятном побеге и подвиге Мони Глезера. И я решил, что это несправедливо по отношению к памяти Мони Глезера и Моти Михельсона, и включил это повествование в мой сборник рассказов очевидцев «И Ты это видел», готовящийся к переизданию в Российском Научно-просветительном Центре «Холокост» в Москве.
С большим трудом благодаря содействию друзей и коллег — Маргера Вестермана, Ильи Ленского, Григория Смирина, Шмуэля Латвийского и Арона Шнеера я нашел наконец в архиве института «Яд-Вашем» в Иерусалиме литературную запись этой истории со следами моей последней правки.
Ушли из жизни все участники драматических и трагических событий, описанных в этом очерке, а также большинство (все, кроме меня) из нашей группы самозванных еврейских «летописцев».
Пусть рассказ-воспоминание «Мой путь к партизанам» станет письменным памятником моим навсегда ушедшим товарищам-единомышленникам — Моте Михельсону, Давиду Гарберу, Гарри Леви, Бене Каплану и, конечно, самому герою — Моне Глезеру.
Мотя Михельсон записал вышеизложенную историю побега и сражений с фашистами Мони Глезера, а также собственную историю своего спасения из концлагеря «Кайзервальд».
Давид Гарбер, будучи юристом, обеспечивал нас архивными материалами и бесценными документами из различных источников.
Мы с Гарри Леви собрали обширный материал о спасении евреев во время войны Жанисом Липке, который я опубликовал отдельной книгой.
Беня Каплан, потерявший всех родных и чудом переживший Катастрофу, сразу после освобождения Риги в октябре 1944 года стал членом советской Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков[163] на оккупированной территории Латвии, а к моменту нашей встречи лишь недавно вернулся из ГУЛАГа. Его заключили в советский концлагерь за несогласие с антисемитскими выводами и заключениями Чрезвычайной комиссии. После сибирских лагерей Беня Каплан ничего не писал, хотя был всесторонне образованным и начитанным человеком, прекрасно знал несколько языков. Зато он многое мне рассказал.
Пусть будет вовеки благословенна светлая память моих товарищей-подвижников, оставивших бесценные свидетельства о еврейской Катастрофе.
Давид Зильберман,
Рига — Нью-Йорк, ноябрь 2011 года