На следующий день после освобождения, 15 октября 1944 года, все евреи из Клейстов уже были в Риге. В городе еще не ходили трамваи, не было электричества, но зато было полно людей, особенно военных. Жизнь начала входить в нормальное русло.　

Вскоре в центре города, на улице Гертрудес, 19, на частной квартире была организована инициативная комиссия, которая начала подводить ужасные итоги нацистского пребывания в Риге, регистрировать евреев, переживших оккупацию. Они вылезли из рижских погребов, нор, щелей и ям — 140 чудом спасшихся людей.　

По счастливому стечению обстоятельств семья Семена Пейроса полностью уцелела: из эвакуации приехала его жена, а затем домой вернулась дочь, пройдя с Латышской дивизией всю войну.　

Жизнь потекла по извечным законам мироздания, обычным ритмом: новые люди рождались, старики умирали. Пришло новое поколение.　

Многое изменилось, многое исчезло, но память людей, переживших Катастрофу, хранит историю трагедии еврейского народа. На закате жизни у Семена Пейроса появилось непреодолимое желание поведать страшную правду потомкам. Примерно в это время, в 1966 году, я познакомился с Семеном Ильичем и был под сильным впечатлением рассказа о его спасении из Рижского гетто, полного необыкновенных приключений. Я попросил его последовательно изложить все события, и в течение года с лишним мы часто встречались и интенсивно работали. Для меня особенно важны были все детали, помогающие ответить на оскорбительный вопрос, бесчисленное число раз задававшийся властями тем, кто чудом спасся от фашистов: не как они остались в живых, когда все остальные погибли, а почему?　

Может быть, это судьба, выпадающая на долю каждого человека. Но скорее всего, это неведомый нам закон неизбежности, «вечности и незыблемости проходимых нами путей» — как говорят философы. Трудно сказать, почему, но так это произошло. И я изложил все события в этом очерке строго в соответствии с имевшими место абсолютно достоверными фактами.　

Через несколько лет после войны умер Руди Михельсон, не стало и добрых хозяев старых Пуриней и Каминских.　

Давид Долгицер, безвинно оклеветанный негодяями, после войны немало настрадался в заключении в советских тюрьмах и лагерях. Он стал очень больным человеком, затем переехал в Израиль, где вскоре скончался.　

Миша Пейрос окончил Рижский педагогический институт, защитил кандидатскую диссертацию, стал научным работником и написал несколько книг-учебников. С 1978 года он проживание семьей в США, был принят на работу профессором Нью-Йоркского университета. Он любезно предоставил мне фотографии, некоторые письма и ответил на многие вопросы, касающиеся его семьи и того времени, когда они были в заключении в Клейстах.　

В 2001 году Миша Пейрос неожиданно скончался от инсульта в возрасте 73 лет. Да будет вовеки мир праху его!　

Перси Гурвич стал доктором филологических наук, профессором, заведующим кафедрой педагогического института, сначала в Туле, затем во Владимире. Это на редкость талантливый человек с феноменальной памятью, в совершенстве владеющий 11 языками, он издал много книг. Но в личной жизни он был человек очень сложный, противоречивый, необщительный. Семен Пейрос был единственным человеком из той группы беглецов, с кем он контактировал после войны.　

С 60-х годов Перси Гурвич переписывался с бывшим санитаром, унтер-офицером Карлом Лоссе и профессором Штайнингером.　

— Как же ты узнал их адреса? — удивился Семен Пейрос, когда Перси Гурвич однажды рассказал ему об этом.　

— Ну, что ты, — ответил Перси, — это же было несложно. Адрес Лоссе в Галле — я запомнил на всю жизнь еще в 1943 году, когда заколачивал и надписывал его частые посылки, предназначенные его «милой фрау в фатерлянде», ну а Штайнингеру я отправил письмо на адрес университета, который узнал из его публикаций.　

В первом из ответных писем Карл Лоссе среди прочего пишет:　

«А теперь кое-что о нашей совместной жизни в Клейстенхофе. Вы этого обо мне знать не могли. Часто, вспоминая вас, я испытывал страх за вашу жизнь, был обеспокоен, все ли у вас в порядке. Я так рад, что побег ваш удался. Твое профессорство захватывает дух, я уверен, что раз ты вернулся оттуда невредимым, то и в дальнейшем достигнешь больших высот. Разумеется, я тебя сердечно поздравляю…» И далее: «Я переживал всем сердцем и боролся за Давида [Долгицера] с этими бестиями — эсэсовцами из гетто…　

Был еще ранний день, я должен был сделать кое-что в городе. Как всегда, Давиду тоже нужно было побывать с рюкзаком в гетто. Мы вместе поехали в город. Недалеко от гетто мы разделились.　

Давид мог войти в гетто один, но не мог выйти из него без сопровождения.　

Я завершил свои дела в городе во второй половине дня и должен был вывести Давида из гетто. Я воспользовался задними воротами гетто, в которые входил раньше.　

Давид Зильберман беседует с Семеном Пейросом. Рига. Межапарк. 1966 г.

Из ворот выехал грузовик, наполненный заключенными. У края сидели два вооруженных палача-эсэсовца. Я предчувствовал самое ужасное и видел, как сотни заключенных, собранные во дворе, ожидали отправки. Мои мысли сконцентрировались тогда только на одном — спасти Давида! Не думая о палачах-эсэсовцах, я подошел к обреченным на смерть, собранным в бараке, и спросил о Давиде. Никто ничего не знал, никто в этот день его не видел. Я подошел к главному палачу — к сожалению, не запомнил его имени. Ты мог бы его вспомнить. Он был очень занят тогда приготовлением нового транспорта смерти. Я предложил ему передать мне Давида, чтобы я сам сделал с ним все необходимое. Я упрашивал этого изверга. Ничего не помогало. Он только пришел в ярость и орал мне в лицо, чтобы я моментально убирался вон, если не хочу, чтобы меня погрузили с ними. С тяжелым сердцем, злой на самого себя за то, что не сопровождал Давида, я вышел из гетто и сел в трамвай. К счастью, я стоял рядом с вагоновожатым. Следующая остановка была главный вход в гетто. И вдруг… я не поверил своим глазам — Давид стоял там со своим рюкзаком. Водитель не мог достаточно быстро затормозить — я выпрыгнул и подбежал к нему. Невозможно передать словами ту радость, которую я почувствовал…　

В Румбульском лесу. Слева направо: Семен Пейрос, Давид Зильберман, Перси Гурвич. 1969 г.　

И еще: если ты думаешь, что я не был причастен к вашему побегу, то ты заблуждаешься, мой дорогой Перси. Незадолго до этого я уже знал, что вы хотите “собрать чемоданы”. Я увидел случайно в дровяном складе приготовленный вами провиант, который висел на проволоке в печке, принадлежавшей моему предшественнику. Откровенно говоря, это не было надежным укрытием. Но я не хотел, чтобы вы что-то меняли, вы должны были это почувствовать.　

Тут наступил кульминационный момент — был “прощальный вечер”. Я никогда его не забуду! Из-за большого количества шнапса, который я вынужден был выпить, чтобы вам ничего не было заметно, мое возбуждение было все же не такое, как у вас. Но если бы я не напился, вы могли бы прийти к абсурдной мысли, что я с вами играю в фальшивую игру. Такая мысль могла бы прийти вам на ум, так как вы имели свое представление обо мне. Итак, я должен был играть роль человека вне подозрений и напиваться, напиваться!　

Вы, дорогой Перси, и Давид — “профессиональные беглецы” — устроили мне в ту ночь хорошую “заботу”! Пожилые господа Пейрос и Михельсон и даже “цыпленок” Миша, всегда всего боявшийся, также оказались предметом моей “заботы”. Маленький Миша, я его так жалел! Вы должны были часто его выводить на двор для естественных надобностей. Миша единственный, чье фото у меня имеется. Эта фотография уже много лет стоит на почетном месте на моем письменном столе. Как часто в тихие часы я близок с вами!　

Софа — жена Михаила Пейроса и Семен Пейрос.

А теперь, дорогой Перси, я вкратце опишу тебе то утро, которое наступило после вашего ночного побега. Я хочу быть с вами честным — кое-что зависело и от моего поведения. Несмотря на “наркоз”, который вы мне подсунули, я был достаточно бдителен и должен был лишь слегка вывести себя из бредового состояния.　

Я вошел в вашу комнату, и действительность в момент предстала перед моими глазами — опьянения как не бывало. Я сразу же отрезвел. Вы оставили на полу разбитое сырое яйцо. Я сделал шаг к окну и очень обрадовался, что вы додумались уйти через окно, а не через дверь, — это был большой плюс для меня. Так как было еще рано и все спали, я вел себя тихо, чтобы дать вам еще пару часов. Лишь в 8.00 пришел на кухню тот дьявол, чтобы, как всегда, сожрать лучшие куски. (Я не помню его имени. Ему никогда ничего не нужно было, кроме хорошей жратвы.) И тогда проявился мой настоящий актерский талант. В большом возбуждении, бормоча что-то несвязное, я ворвался на кухню. “Ушли! Ушли!” — повторял я много раз. С серыми окаменевшими лицами они стояли и спрашивали меня: что случилось? “Все, все!” — был мой бессвязный ответ. Тогда они поняли: “Евреи?” — “Да!” — вырвалось у меня, и моя голова поникла.　

Евреев сегодня должны были увести под надзором. Потом началось прочесывание гетто. Из-за того, что это произошло так поздно, моя жизнь висела на волоске. Эсэсовский палач был похож на пушку-огнемет. Он с радостью разорвал бы меня своими кровавыми руками. Он кричал на меня, как бешеная собака; я едва мог это выдержать. Я возражал, доказывал, что ничего не мог знать о готовящемся на сегодня уничтожении евреев. Лишь сегодня утром я узнал об этом. Поэтому я не могу нести никакой ответственности, на чем и настаиваю. “Из этого ничего не выйдет! — угрожал он мне. — Ты еще попадешь в тюрьму!” Долго он еще неистовствовал и кричал.

Семен Пейрос и Перси Гурвич в гостях у Вильмы Пурини. Клейсты 1969 г.

Вскоре после этого скандала, через три дня, я получил приказ отправиться в рижские казармы, получить оружие и обмундирование и незамедлительно отправиться на фронт. До самой капитуляции в мае 1945 года я участвовал в этой бессмысленной войне, затем попал в советский плен и в ноябре того же года был освобожден.　

Моя семья со мной, мой дом остался цел. Что еще нужно маленькому человеку? Итак, мой дорогой Перси, я заканчиваю. Я рассказал, что было после вашего побега и прошу, сообщи, что было с вами после этого. Передай привет остальным…»　

В 1973 году Карл Лоссе умер от сердечного приступа. На последнее письмо Перси Гурвича пришел ответ от зятя Лоссе с этим сообщением.　

С профессором Штайнингером Перси Гурвич переписывался регулярно по крайней мере до 70-х годов. Перси считал его человеком в высшей степени порядочным и был убежден, что именно ему вся группа евреев в Клейстах фактически обязана жизнью, так как накануне эвакуации института Штайнингер предупредил Перси, чтобы евреи не верили никаким басням эсэсовцев, будто бы их намереваются перевести в другие лагеря.　

Семен Пейрос и Перси Гурвич в бывшем Институте медицинской зоологии в Клейстах. 1969 г.

Конечно, Штайнингер в душе не был нацистом, напротив, про себя он возмущался жестокостями гитлеровцев, но из страха вынужден был им подчиняться — типичная судьба ученого при тоталитарном режиме.　

До войны Штайнингер был доктором биологических наук, профессором Берлинского университета. С приходом нацистов его назначили экспертом по расовым вопросам, на основании чего после войны комиссией союзников он был причислен к немецким военным преступникам, хотя в своей деятельности в меру своего положения старался помочь притесняемым. Так, в частности, он написал для нацистского расового ведомства в Берлине научный доклад на тему о караимах¹, где утверждал, что караимы ни этнически, ни религиозно не имеют ничего общего с евреями, после чего, начиная с 1942 года, нацисты официально перестали преследовать караимов и многих из них освободили из тюрем и гетто.　

В первый же день прибытия Пейросов в Клейсты Штайнингер спросил у Семена, не является ли кто-нибудь из его родителей караимом. Пейрос, не понимая смысла вопроса, ответил чистосердечно, что является чистокровным евреем. По признанию Перси, Штайнингер намеревался дать Пейросу соответствующий документ для СС, на основании которого он мог бы быть освобожден.　

Еще до этого, сразу после вступления в силу нацистского циркуляра о караимах, Штайнингер подготовил документы для одного своего приятеля-немца, жена которого была еврейкой. Она была заключена в Рижское гетто, но ее муж старался ее вызволить и хлопотал перед немецкими властями. Через Перси Штайнингер просил ей передать, чтобы она не беспокоилась, если вызовут в комендатуру — это к освобождению. Перси ее предупредил, но в ближайшие дни в гетто была акция, и она погибла в облаве. Узнав об этом, Штайнингер долго не мог успокоиться от возмущения и гневно ругался:　

— Das ist Scheisse! Scheisse! (Дерьмо это! Дерьмо!) Он имел в виду, очевидно, гитлеровский режим.　

Штайнингер рассказал Перси еще одну любопытную деталь: получение им разрешения на казернацию группы евреев из гетто в институте в Клейстах. Для этого он специально пригласил к себе в дом на ужин одного из рижских главарей СС и всю ночь с ним пил. Сам Штайнингер был трезвенником и незаметно для своего гостя неоднократно выходил на балкон, вырывал шнапс и снова продолжал вынужденную пьянку. Напившись, они горланили песни. Пьяный эсэсовец подписал все нужные бумаги, хотя формально, по эсэсовским правилам, без надежной охраны, держать заключенных евреев в Клейстах было нельзя.　

С заключенными евреями Штайнингер всегда был крайне корректен, никаких наказаний или репрессий за все время их пребывания в институте в Клейстах не было.　

Накануне эвакуации института в Германию Штайнингер присутствовал на совещании высших главарей СС и пытался там добиться разрешения взять свою группу евреев, как имеющих опыт в биологических исследованиях, с собой в Германию, но в этом ему было отказано. Это был признак готовящейся расправы, и Штайнингер своевременно прозрачно намекнул Перси, что им следует исчезнуть.　

Еще до Сталинграда, в 1942 году, Штайнингер как-то сказал Перси, что после войны он намерен переехать на постоянное жительство в Англию и там продолжить свою научную карьеру. Шеф уважал Перси за эрудицию и позволял себе быть с ним откровенным.　

— Вы полагаете, что Германия оккупирует Англию? — осторожно спросил Перси.　

— Нет, я думаю, будет наоборот… — ответил Штайнингер очень откровенно и смело.　

Его пророчество и собственные планы в большей степени сбылись. После войны он попал в английскую зону оккупации и жил в Ганновере, и в его научной работе по орнитологии, опубликованной в 60-х годах, приведены многочисленные исследования, сделанные Штайнингером в Шотландии.　

В 1991 году Перси Гурвич издал в Германии, в Берлине, книгу воспоминаний под названием “Zahl nicht nur, was bitter war. Eine baltische Chronik von Juden und Deutschen" («Не считай только то, что горько было. Балтийская хроника о евреях и немцах») — о событиях 30-х годов и времени нацистской оккупации Риги. Немецкая книжная критика особенно отметила чрезвычайно высокий уровень языка его книги — Hochdeutsch (литературный немецкий язык), необычайно редкий для немецкого автора, не живущего в Германии.　

Весной 1969 года Перси Гурвич гостил в Риге и вместе с Семеном Пейросом отправился в Клейсты, чтобы снова посетить эти места. Многое напоминало им о прошлом, но многое уже изменилось или исчезло бесследно.　

Бывшее здание Института медицинской зоологии отвели под жилое помещение для сотрудников Института микробиологии Академии наук Латвии, который разросся и занял новые соседнние корпуса.　

Птицеферму немного перестроили и устроили там питомник для подопытных белых мышей и других грызунов. Зато дома Каминских больше нет, остался лишь кирпичный фундамент на том месте, где некогда стояла деревенская изба — гостеприимный дом простых, сердечных и мужественных людей.　

В доме Пуриней, наоборот, царило оживление и веселье. Их дочь Вильма дала жизнь многочисленному потомству. Во дворе резвились ее дети разных возрастов. Почти неизменными сохранились их　прежние постройки, словно немые свидетели драматических событий прошлой войны.　

Семен и Зельда Пейрос с внуками Владимиром и Александром.

Семен и Зельда Пейрос. 1970 г.

А рядом то же поле, где зародилась их верная дружба, и та же горка, а чуть подальше — их последнее убежище — Serumstacija, нынешний Институт микробиологии.　

Прошли они лесом на кладбище Святого Лазаря и в молчании склонили головы перед могильной плитой Каминских и холмиком, под которым покоятся старые Питер и Мария Пурини.

Пусть вовеки благословенна будет память о вас, Праведники Земли!　

В 1985 году в возрасте 91 года в Риге умер Семен Ильич Пейрос, до последнего дня сохранивший ясность мысли и добрую иронию.　

Я испытываю большое удовлетворение оттого, что своевременно откликнулся на его желание поведать людям о незабываемом прошлом и благодаря его исключительной памяти и наблюдательности сумел передать его воспоминания о происшедших событиях в этом очерке.　

Пусть светлая память о Семене Ильиче Пейросе, мудром человеке, жизнелюбе и оптимисте, навсегда останется жить на страницах этой книги, повествующей о суровых буднях страшного периода жизни нашего народа.　

Давид Зильберман,

Рига — Нью-Йорк, 2005 год

* * *

При подготовке настоящего издания правнук Семена Пейроса, Дмитрий Недзвецкий проживающий в Риге, поделился подробностями биографии семьи Семена Пейроса в годы войны:　

Жена С. И. Пейроса — Зельда Пейрос родилась в Риге в 1897 г. В 1915 году Зельда закончила коммерческую ремесленную школу Б. И. Олава. Во время Первой мировой войны эвакуируется в Россию. В 1917 поступает на химический факультет в Политехнический Институт (в Москве). В 1918 году возвращается в Ригу. В 1921 году в Нью-Йорке работает в лаборатории, в том же году заканчивает курсы City College of N-Y, изучает работу школ. С 1922 года преподает в Рижской городской еврейской гимназии физику и химию, в 1923 году выходит замуж за Семена Пейроса.

Семен Пейрос вскоре после войны с женой Зельдой и дочерью Люсей (Элеонорой) Пейрос

К началу войны Зельда (семейное имя Женя) была с группой учителей на экскурсии в Москве, затем в оказалась в эвакуации. После войны Зельда работала заведующей лабораторией на фабрике «Лайма». Умерла в 1970 г.　

Дочь Семена и Зельды — Элеонора (Люся) родилась в 1924 году в Риге. Училась в Рижском коммерческом училище на бухгалтера, но цифры ее не прельщали и она перешла на иностранные языки. В совершенстве владеет английским, немецким, латышским, ивритом, учила французский.　

Люся (Элеонора) Пейрос

В конце 30-х посещала кружки политинформации и была хорошо осведомлена о зверствах по отношению к евреям в оккупированной нацистами Польше.　

Эвакуировалась Элеонора в спешном порядке с комсомольцами, имея при себе паспорт и легкое пальтишко. Совершенно случайно Элеонора и Зельда встретились на перроне одной станции при пересадке и больше уже не расставались всю войну.　

Во время эвакуации Элеонора находилась в Кировской области в городе Котельнич. Начиная с 1943 года сначала в России, а с 1944 г. — уже в Риге, работала в лагерях немецких военнопленных переводчиком. В 1946 году она познакомилась на танцах в Доме офицеров с молодым лейтенантом, участником освобождения Риги — Недзвецким Борисом Самойловичем. Вся его семья была расстреляна фашистами в Мариуполе (Жданове) и после войны он остался жить в Латвии. Работала в школе классным руководителем и учителем английского языка, затем переводчиком. После выхода на пенсию занималась репетиторством. В настоящее время живет в Риге.

Семен Пейрос на свадьбе Александра Недзвецкого. 1984 г.